Наверное, я слишком много позволяю сыну и недостаточно строг, когда следовало бы нахмурить брови и повысить голос до крика.

Я понимаю, что не прав, но воспоминания из собственного детства всякий раз смягчают мою решимость быть настоящим отцом…

Мне было шесть лет. То лето я проводил в Ялуторовске у бабушки. Мой собственный отец, получавший второе образование в Тюмени, сдав очередную сессию, перед отъездом домой заехал навестить тестя с тёщей.

В тот вечер мы почти не поговорили: отец был нарасхват, и у него, как я понимаю сейчас, просто не было времени выйти во двор и поиграть со мной.

Я был очень обижен, и от нахлынувших чувств мне захотелось что-то сотворить с собой, чтобы меня, наконец, заметили, пусть и случилось бы это слишком поздно.

Я решил броситься под машину – наискосок от нашего дома, метрах в тридцати, был Т-образный перекрёсток, через который, по причине позднего часа, почти никто не ездил.

Я долго сидел на заборе, собираясь с духом, но страх оказался сильнее, и я вернулся домой, никому, естественно, ничего не сказав.

Довольно скоро я забыл об этом эпизоде, не вспоминая его годами, пока собственное отцовство не разбудило во мне целый пласт вроде бы навсегда похороненных переживаний.

И сейчас, когда Олег, порой, переходит грань, я, понимая, что поступаю неправильно, не могу вести себя иначе с сыном, перед которым чувствую вину.