Мишле говаривал, что история человечества – это наполовину история Франции.

Спорить с этой манифестацией галльской гордыни я не хочу совершенно, поскольку, несмотря на всё своё германофильство, всякий с удовольствием погружаюсь во французские перипетии.

Вопрос мной в другом: а каково самим французам нести это нелёгкое звание последней инстанции, занимая должность arbiter elegantiarum, служить остальному миру постоянным образцом?

Это отнюдь не подначивание зарвавшихся лягушатников, но серьёзный интерес, поскольку всякое лидерство – удовольствие затратное, превращающееся с некоторых пор в неподъёмную обузу (ср. послевоенную усталость Британии от собственной имперской миссии).