Это ничья не вина, просто мне не повезло. В приобщении к театральному искусству, происходящему от религиозных мистерий, впоследствии секуляризированных и ставших публичными, крайне важен момент индивидуальной инициации. Ребёнок должен, приходя с родителями на представления, которые будут ему и не совсем понятны, и где-то, может быть, скучны, проникаться магией, разлитой не на одной только сцене.

Ничего этого у меня, выросшего в городе, где и с достойными кинозалами существовали известные трудности,  не было: самостоятельно ходить по театрам я стал в 17 лет, когда уже, в общем, было поздно зажигаться волшебством.

Кроме того, в мои отношения с миром театра вмешивалась физиология: я никогда не отличался зорким зрением и, сидя где-нибудь во втором ярусе амфитеатра, мог наблюдать одни профили, домысливая мимические движения.

Лишь однажды я ощутил, какой может быть подлинная мощь живой актёрской игры, когда вместе с сыном сходил на детский спектакль: с первого ряда пульсирующая энергетика главного героя, отдававшегося делу целиком, а отнюдь не отбывающего должность премьера, завораживала.

Впрочем, моё прохладно уважительное отношение к этому искусству не мешает мне порой подтрунивать над простоватыми феспианками, которым, собственно, мало заботы до самого спектакля (кто автор пьесы, где ставят, каков состав), гораздо важнее поставить галочку в графе «светское мероприятие». Но это уже другая история.