В начале 1992 года, когда Демократия уже победила, а значит, изменилось содержание мейн-стрима, и, для того чтобы сохранять оригинальность, не шагая со всеми в ногу, нужно было менять политические пристрастия, я попал на собрание ячейки РКРП в нашем городе.
В одно из воскресений, после обеда, в полутёмном зале Школы искусств (то были удивительные времена, и помещение под мероприятие можно было получить даром) собрались пара десятков активистов, в основном пожилого возраста, бывший секретарь горкома КПСС, которому стремительность перемен не позволила сделать нормальной карьеры, чтобы не сидеть здесь с нами, но налаживать собственный бизнес, журналистка местной газеты и я.
Пока народ подтягивался, журналистка подсела ко мне, представилась, спросила, почему я здесь. Я, польщённый вниманием прессы, поведал ей о своих историософских размышлениях, густо замешанных на нумерологии, которые сводились к неизбежной победе бесклассового общества – но в XXII веке, т.е. за горизонтом персональной верификации...
Наша беседа текла очень бодро, я уже рассчитывал, что мы так мило просидим до самого конца, и, возможно, знакомство наше будет иметь продолжение – несмотря на разницу в возрасте и некоторую неловкость в общении двадцатипятилетней женщины и подростка из выпускного класса…
Но она внезапно поднялась и, не прощаясь, перебежала на соседний ряд – к новому собеседнику. Я был удивлён, но всё же надеялся, что, когда всё закончится, она вернётся.
Естественно, она не вернулась. Я был очень огорчён её «предательством», и даже появление статьи с упоминанием моего имени и довольно скомканным пересказом моих слов меня не обрадовало: рана саднила. (Впрочем, эта короткая известность вышла мне боком. Тогда ещё было принято читать местную прессу, а потому репортаж о первом заседании ячейки РКРП не прошёл незамеченным: несколько недель надо смеялись и дразнили «коммунякой»).
Повзрослев и поседев, я могу приподняться над собственным эгоизмом и по-иному взглянуть на тот эпизод. Журналистка эта – не бесчувственное существо, которое наплевать на чужие переживания, но подневольный человек, которому дали задание написать тысячу знаков о собрании политических фриков; и она, вместо того чтобы сидеть в свой законный выходной дома и пить чай с пирогами, должна тащиться через весь город – на бессмысленное заседание, надеясь управиться побыстрее, чтобы вернуться, пока не стемнеет окончательно. Ну, а после, из коротких заметок в блокноте, придётся выстругивать нечто членораздельное, чтобы читатель не догадался, как там было на самом деле.
Сейчас, имея за плечами череду исполненных начальственных поручений, единственным стимулом к осуществлению которых было желание как можно быстрее их спихнуть, я её очень хорошо понимаю.