Денис Чукчеев (chukcheev) wrote,
Денис Чукчеев
chukcheev

В первом классе у меня был свой персональный змей-искуситель. Звали его Вадим Биянов.

Он учился вместе со мной – худой, с рыжеватого оттенка волосами, с веснушками, с настороженным взглядом, неулыбчивый и колючий. Он был сыном уборщицы, которая жила с Вадимом и его младшим братом на первом этаже нашей школы – в узкой каморке, в иное время использовавшейся как склад. 
Его не любили: учителя за то, что был неприлежен, дети – за то, что был сам по себе; он, чувствуя своё изгойство, тоже никого не любил в ответ. Вечная занятость матери делала его свободным от опеки: будучи семилетним мальчишкой, он свёл знакомство с чёрными филателистами, нарушавшими монополию «Союзпечати» на торговлю марками.
Именно марки нас и свели. Я их только-только начал собирать, покупая всё то, что появлялось в нашем киоске. Очень скоро у меня скопились советские, кубинские, чехословацкие. Первые и вторые были симпатичные, третьи, липкие на ощупь, были дешёвы, омерзительны и многочисленны, я не считал их за марки.
Но всё это было, увы, не то: в этом киоске отоваривалась вся школа, а значит, по-настоящему редкие марки, которыми можно хвастаться, любоваться, обмениваться – как универсальной валютой, следовало доставать в другом месте. Например, у Биянова, который всякий раз приносил в класс что-нибудь особенное, о чём я не мог и мечтать.
Как-то по весне у него появился набор польских марок. Увидев его, я затрепетал – до того они были хороши. Я попытался заговорить об обмене, понимая, что дело безнадёжно: у меня, кроме игрушек, не было ничего достойного.
Он не стал меня отталкивать сразу. Выждав, пока закончится урок, на следующей перемене он предложил своё условие. В этот день наш одноклассник (я не хочу называть его) принёс в школу компас – обычная чёрная коробочка с оранжевым окладом и металлическим язычком. Биянов был готов сменять марки на этот компас. Ни больше, ни меньше.
Сейчас я понимаю, что ему он был особенно и не нужен, в конце концов, Вадим мог сам его взять, не устраивая целую интригу, - ему было важно насладиться своей властью, когда он мог заставить, с его точки зрения, благополучного, находящемся на хорошем счёту у учителей мальчика совершить подлость.
Я колебался недолго: за эти марки я был готов на всё. Улучив момент, когда в классе не осталось почти никого, я подошёл к парте и спокойно взял компас, неосторожно оставленный моим одноклассником, понадеявшимся на честность окружающих, и спрятал его в портфеле.
Пропажа обнаружилась очень скоро. Хозяин компаса, хулиганистый мальчишка, никому не дававший спуску, рыдал в голос и просил его вернуть, если не сейчас, то хотя бы после уроков.
Мне было очень хреново, я был уже готов встать и во всём признаться, но сдержался, опасаясь скандала: оказаться вором в глазах сверстников – мука тяжёлая.
Всхлипы утихли. Учёба окончилась. Мы обменялись с Бияновым «товаром». Он, довольный, что теперь мы с ним – одного поля ягоды, улыбался. Теперь отверженных в классе стало двое. Я его ненавидел и считал своим самым главным врагом, строя планы мщения, которым, однако, не суждено было осуществиться: вскоре начались каникулы, и я уехал.
А когда вернулся, мне сказали, что Вадим Биянов погиб. Он катался с друзьями на плотах по затопленному котловану. Шест, которым он отталкивался от дна, зацепился за какое-то препятствие, плот выскользнул из-под ног. Секунду Биянов висел на шесте, потом упал в воду. Он не умел плавать и, видимо, очень испугался, потому не стал барахтаться, а ушёл на дно сразу.
Я услышал эту новость вечером, когда мы собирались идти в гости к моему старшему брату, бывать у которого я очень любил. Моё и без того отличное настроение превратилось просто в превосходное, о чём я не замедлил сообщить окружающим: «Сегодня у меня хороший день. Во-первых, мой враг умер…» Меня оборвали: не стоит так говорить. Но это меня ничуть не задело: главное, что я больше не увижу Биянова никогда.
В первой декаде сентября к нам на урок зашла его мать. Был сороковой день, и она принесла конфеты – на помин души. Мы пытались её благодарить, как нас всегда учили, но нас поправляли: «Сейчас не надо»; не поясняя, впрочем, почему.
Я удивился её приходу: она ведь не любила Вадима, и все это знали – такое не скроешь, - тогда зачем эта скорбь? Вскоре она уволилась из школы и уехала из города.
У меня остались фотографии с Вадимом, но я не хочу их смотреть. Мне отчего-то неловко взглянуть ему в глаза даже теперь.
Tags: "За жизнь"
Subscribe

  • (no subject)

    Очередная круглая годовщина Декабристского путча сопровождалась, как и положено в таких случаях, дискуссиями о том, что было бы, коли мятежникам…

  • (no subject)

    О советской цензуре. Читаю вышедшую во второй половине 70-х годов прошлого века в респектабельнейшем издательстве «Наука» книжку, чей тираж, менее…

  • (no subject)

    Послесловие к «Французу». Поскольку без недостатков и недоработок обойтись невозможно, то вот мои претензии к картине Смирнова, которые, конечно, не…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 12 comments

  • (no subject)

    Очередная круглая годовщина Декабристского путча сопровождалась, как и положено в таких случаях, дискуссиями о том, что было бы, коли мятежникам…

  • (no subject)

    О советской цензуре. Читаю вышедшую во второй половине 70-х годов прошлого века в респектабельнейшем издательстве «Наука» книжку, чей тираж, менее…

  • (no subject)

    Послесловие к «Французу». Поскольку без недостатков и недоработок обойтись невозможно, то вот мои претензии к картине Смирнова, которые, конечно, не…