На одном из этапов моей бесконечной студенческой карьеры моим научным руководителем был член ЦИК РФ – среднего роста вологжанин с яркими голубыми глазами, давно перебравшийся в Москву, но сохранивший северный выговор.
До того, как очутиться в Избиркоме, он несколько лет проработал у ныне опального олигарха, но разошёлся с ним по идейным соображениям. С точки зрения моего научного, работа главы юридического департамента должна была строиться так: руководство прежде советуется с юристами, а потом действует. Но молодой олигарх предпочитал сначала решать вопросы, а уже потом просить разрулить коллизии.Возможно, эти годы так сказались на моём научном, или таким уж его мама родила, но мужчина был резок в суждениях и попросту хамоват. Эта хамоватость стала частью его натуры, прорываясь в самых безобидных ситуациях, когда он походя задевал чувства по-настоящему достойных людей – задевал просто так, не задумываясь о последствиях.
Поначалу наши отношения складывались неплохо. Я, понимая особенности его душевного склада, старался не высовываться. Он читал нам спецкурс по избирательному праву, назначая на каждое занятие по жертве: несчастный студент должен был толковать одну из статей закона «Об избирательных гарантиях», а он, опираясь на свой опыт применения этого нормативного акта, играючи выставлял того студента невеждой. За все четыре месяца, пока длился наш курс, исключая несколько недель, когда моему научному предстояло переизбрание в ЦИК – он проходил по квоте Государственной Думы, я не попал под раздачу ни разу.
Но идиллия не могла продолжаться долго. В ту весну я как следует запустил учёбу, так и не сев за написание курсовой работы. Естественно, меня не допускали к сдаче сессии. Единственное спасение заключалось в том, что бы научный руководитель поручился за меня перед учебной частью.
После заключительного семинара, я обратился к нему с этой просьбой. «Хорошо, пиши».
Я тут же набросал заявление; однако, поскольку волновался, у меня получилось довольно коряво, но, учитывая, что речь шла о моём отчислении, это было можно простить.
Он прочитал. Скривился. Швырнул лист. «Эту херню я подписывать не буду!»
Я понимал, что это конец, что меня выгонят с факультета, что ничего уже нельзя спасти. Можно было броситься умолять, канючить, но, в целом, он был прав: в своих бедах мне некого винить, кроме самого себя. Надо платить по счетам.
Я взял бумагу, сложил её в рюкзак, вежливо попрощался и вышел. У меня больше не было научного руководителя.
Факультет я всё-таки закончил – для этого пришлось переводиться на вечерний.
Прошло два года. Я уже привык к новому распорядку, новому коллективу, новым порядкам.
Я позабыл про своего бывшего научного, и, если бы меня спросили, дал бы голову на отсечение, что он не помнит меня.
Однажды мы встретились с ним в коридоре. Он, совершенно не ожидая меня здесь увидеть, не только сразу узнал меня, - но, что самое удивительное, он меня испугался: это было написано в его глазах, в том, как он отшатнулся в сторону.
Я был поражён: дело прошлое, что ворошить старые недоразумения; и ещё немного польщён: госчиновник категории «А» стушевался перед простым студентом.
«Один – один».