Первое сильное переживание, связанное с художественной литературой, случилось у меня в пять лет.
В то время нам с сестрой читали книгу про Винни-Пуха – в переводе, естественно, Бориса Заходера. Я ещё не мог оценить красоту слога, поскольку следил прежде всего за сюжетом, но картинки, украшавшие издание мне очень нравились. Особенно хороша была карта, на которой помещались все персонажи, сополагаясь друг с другом, они образовывали осязаемое Пространство – единство географического и житийного.Порядок чтения не был линейным. Наша мать, видимо, утомившись необходимостью возвращаться к любимым главам, а, может быть, желая продлить погружение в чудесный мир Милна, когда мы уже спали, записывала самое интересное на магнитофон, а потом прокручивала нам. Мы быстро оценили эти записи: материнский голос, звучащий из динамика, казался даже более притягательным, чем натуральный, к тому же он подчинялся нашей воле целиком.
Вот так – неровно, с возвращением назад, мы постепенно продвигались к финалу, не подозревая, что нас там ждёт.
Наконец, этот день пришёл – пасмурный, холодный, по-ноябрьски неуютный.
Кристофер Робин прощался с Винни-Пухом и уходил во взрослую жизнь.
Книга закрыта и поставлена на полку.
Я переживаю за Винни-Пуха, которого оставил друг. Но ещё больше меня страшат наступившие пустота и одиночество: то, чем я жил последние несколько недель, исчезло – мгновенно и безнадёжно. Шедевры отчего-то сторонятся сиквелов.
Я пытаюсь справиться с утратой, назначая подвернувшиеся игрушки быть героями растворившейся сказки, но понимаю, что себя не обмануть. Ни Винни-Пуха, ни Пятачка не воскресить этими уловками, они покинули меня навсегда.
В моей недлинной биографии эта потеря – одна из первых. Я ещё не знаю, как следует себя вести, потому я просто стою у окна, смотрю на нешумную улицу и чего-то жду.