Было это десять лет назад. Приятель пригласил меня отметить Пасху – в расширенном семейном кругу: кроме него и жены, должны были быть две её подруги, с которыми она вместе училась в аспирантуре.
Но приглашение это было не просто так, а с условием: от меня ждали, что я прочту несколько своих стихотворений – тогда я этим делом увлекался всерьёз. Уговаривать начинающегося сочинителя, не привыкшего к вниманию публики, - это всё равно, как отнять конфетку у ребёнка. Естественно, я согласился.День не задался с самого начала. Желая выглядеть прилично, я натянул новые башмаки, предназначенные для подобных случаев. Конечно же, они стали натирать, едва только я вышел из метро. Я проковылял несколько кварталов, со страхом думая, что же будет вечером.
Приятель встретил меня очень сердечно и сразу же потащил за стол. Жена возилась на кухне, девушки, как и положено им, задерживались на неопределённое время. Что остаётся делать мужчинам? Аперитивничать.
Вот мы и аперитивничали. В ту весну я пил только пиво, потому навык потребления более крепких напитков был утрачен. Приятель достал бутылку водки, к которой – из всей закуски – предложил только томатный сок. Я отважно засадил первый стопарик.
Минут за тридцать мы нарезались в хлам. В бутылке оставалась примерно треть, но в нас уже больше не лезло. Наоборот, лезло из нас. Мы, по очереди, бегали опорожняться. Удивительно, но хозяйка отнеслась к этим гонкам вполне снисходительно, словно это было в порядке вещей: гости мужа не могут не нажираться до соплей.
В этот момент пришли девушки. Хмель держал меня крепко, потому наше знакомство вышло смазанным. Им пообещали на десерт поэта, а они увидели двух датых мужиков, ничего, кроме жалости к судьбе своей подруги не вызывающих.
Выпитое, выблеванное и увиденное подкосило меня и моего приятеля окончательно. Нас отправили трезветь в супружескую спальню. Мы завалились на семейную кровать и задремали.
Очнулся я через несколько часов. Мне было так стыдно, что хотелось сбежать, прыгая с балкона на балкон. Единственная проблема – было жаль оставлять вещи, да и без обуви по апрельской Москве передвигаться не слишком удобно.
Приятель, имевший более крепкую комплекцию, а потому пробудившийся раньше меня, заглянул в комнату. «Пошли. Тебя ждут». Бежать было поздно.
Я, робея, сел за праздничный стол. Девушки ни намёком не напомнили о том, что здесь было совсем недавно, хотя поводов для подкалывания хватало. Я был растроган и благодарен.
Освоившись, я стал разглядывать своих будущих слушательниц. Одна была русская – худая, с мальчишеской фигурой, короткой стрижкой, в ней чувствовался сильный характер, отталкивающий мужчин, она была резка на язык и очевидно одинока. Вторая – несколько рыхлая казашка, робкая, почти не участвующая в разговоре, идеальная компаньонка для любой барышни с претензиями: ни один парень к такой не убежит.
Я хотел увильнуть от чтения стихов: пережитое совсем не располагало к поэзии. Но пришлось.
Я не ожидал восторгов, хотя отдельные стихотворения были весьма недурны, впрочем, я, естественно, не могу быть объективным. Меня похвалили – нормальная реакция вежливых людей: человек старался, это следует отметить. Единственная, кто отозвался серьёзно, была Первая подруга: она, в отличие от остальных, слушала внимательно, оценивая и взвешивая:
- Много иронического.
- Есть такое. Это плохо? – я спросил с вызовом. Эта чересчур самостоятельная девушка мне импонировала, в ней была печальная горчинка, излом судьбы.
- Я сказала то, что сказала.
Нас прервали. Я хотел продолжить разговор, но больше случая не представилось, а спрашивать у приятеля её координаты было неловко: они недолюбливали друг друга, не находя нужным это скрывать. И вообще он мне усиленно сватал казашку: «Чего тебе ещё надо – покорная восточная женщина? Давай, пригласи её куда-нибудь, а потом…» Я невразумительно хмыкал.
С этой «покорной восточной женщиной» я шёл до метро. Она обращалась ко мне на «Вы», хотя мы были примерно одного возраста, смотрела на меня снизу вверх – беззаветно преданно, как собака на хозяина. Я, вспоминая минуты своего дневного позора, не мог её понять, ведь, по моим представлениям, она должна была меня презирать. Это меня смущало и одновременно бесило: я заслуживал наказания, а не обожания.
Впрочем, без наказания не обошлось. Когда мы попрощались, башмак, не дававший о себе забыть, взбунтовался окончательно. Вертеть ступнёй, отыскивая угол, где боль переносилась чуть легче, было бесполезно: он не поддавался обману. Последние метры я просто скакал на одной ноге.