В пятом классе, в самой середине учебного года, я переехал из одного микрорайона в другой.
Естественно, передо мной тут же встал выбор: оставаться в старой школе или переходить в новую.Поначалу мой ответ был однозначным: никакая новая школа мне не нужна, я буду учиться там, где учился, чего бы мне это ни стоило.
Однако уже первая неделя внесла свои коррективы. Три не коротких квартала пешком по морозцу в одну сторону, после того, как прежде дорога у меня занимала меньше пяти минут, - выматывали порядком. Автобус положения не спасал: если сложить ожидание на остановках и езду по забирающему по дуге маршруту, никакой экономии времени не получалось.
Кроме того, на мою стойкость влияло ещё одно соображение. В новом микрорайоне у меня не было ни друзей, ни даже приятелей. Эти дома только заселялись, и парни во дворе ждали весны, чтобы по-настоящему познакомиться. Я чувствовал себя как на необитаемом острове, и это очень угнетало.
Короче говоря, я сдался и решил перейти в новую школу.
Переговоры и подготовка документов заняла несколько дней, и вот я впервые, волнуясь и замирая, пересекаю школьный порог, чтобы попасть в совершенно другой мир.
В данном случае «другой мир» - это отнюдь не дань литературной условности, но констатация оказавшегося для меня малоприятным факта: две мои школы различались настолько радикально, что мне пришлось довольно долго учиться выживать в новой среде.
Я до сих пор не могу понять, с чем это связано: один город, одна Советская власть, один возраст – 11-12 лет, - но в старой школе ещё сохраняется невинность интересов и нравов, милая неосведомлённость о том, что вот-вот начнёт пробуждаться, а в новой – бесстыдная откровенность, ранняя взрослость, чётко обозначившееся разделение на мужское/женское.
Я очутился в иной реальности, где прежние достижения и навыки, как то начитанность и прилежание, котировались низко. Здесь ценились удаль, дерзость, физическая сила. В героях ходили те, кто рисковал отправляться по вечерам на городскую горку – кататься паровозиком, хватая своих и чужих девок, нарываясь на разборки с ревнивыми кавалерами. О той горке любили рассказывать страшное – драки, увечья, переломы, сотрясения; от нагромождения деталей это место превращалось в нечто эпическое – ристалище, переходящее в разврат.
Рядом со мной разворачивалась запретная, не совсем понятная, а потому особенно пряная жизнь. По обрывкам разговоров, намёкам, остротам становилось ясно, что что-то очень важное, причастность к которому резко повышает персональный статус, превращая человека второго сорта в полноправного и равного среди равных, - проскальзывает мимо.
Попытки прислониться, узнать, разгадать оказываются тщетными: круг закрыт, он существует только для своих, для избранных. Достучаться невозможно: взгляд проходит сквозь тебя, не задерживаясь.
Это стоит однажды пережить – хотя бы в целях профилактики. После такой пустыни можно снести любую изоляцию.
У меня это продолжалось полгода, пока, непреодолимою силой обстоятельств, я и ещё двое таких же отверженных не сбились в одну компанию. Нет, мы не перевернули местную иерархию, не вошли в число туземной элиты, но наше неровное приятельствование избавляло от ощущения ущербности.