Последнее моё столкновение со сценой, когда я был по противоположную от зрительного зала сторону, случилось в студенчестве.
У Факультета намечался юбилей, и нам, как одно из мероприятий в длинном списке намеченного, поручили подготовить театральный капустник, площадкой для которого должен был стать университетский ДК, переданный на пару вечеров (генеральная и, собственно, перформанс) нам в распоряжение.Наш курс, состоявший из людей прямодушных и не обременённых современной техникой, выбрал стандартный путь: небольшое, порядка тридцати минут, выступление из нескольких мини-эпизодов на профилирующую тематику. Студенческая жизнь в её узловых проявлениях, как то экзамены, буфеты, пары, нарушения учебной дисциплины.
Это не было захватывающее повествование, когда аудитория боится пропустить хотя бы вздох любимого героя, но, учитывая его обращённость к конкретному зрителю, которому должно было льстить превращение его повседневности в предмет сценического искусства, уровень был выдержан. Тем более, что один из скетчей был написан мною, а собственный дебют, в качестве составной части коллективного автора, грех гнобить.
Те же, кто учились на курс младше, пошли иной дорогой. В отличие от нас, для которых младенческие впечатления уходящей классической культуры, основанной на слове, сохраняли власть и очарование, эти были уже полноценным плодом новой эпохи, в которой доминирующее значение принадлежало аудиовизуальной составляющей.
В тот год был очень популярен недавно появившийся блокбастер «Люди в чёрном», сопровождавшийся одноимённой песней, которую исполнял Уилл Смит. Её, а точнее снятый под неё видеоклип, и задумали использовать подрастающие новаторы, презревшие, с их точки зрения, обветшавшие каноны создания студенческих капустников.
До «премьеры» по Факультету ходили разговоры о том, что младший курс готовит нечто чрезвычайное, что это будет мега и супер, что это почти прорыв – но уже не в рамках студенческих экзерсисов, а гораздо шире – с прицелом на самостоятельную карьеру. Ажиотаж подогревал постановщик – низкорослый, широкоплечий парень с длинными чёрными волосами, чувствовавший себя настоящим режиссёром, а потому много суетившийся, вечно озабоченный и взвинченный. Он настолько вошёл в образ, что позволял себе кричать на коллег и даже умудрился повздорить с куратором от деканата, худенькой женщиной с восточными чертами и жёсткой волей, умевшей держать в узде самолюбивое студенчество. Мы с интересом наблюдали за этой сшибкой: куратор отступила.
Я, озабоченный разворачивающимся соперничеством между курсами, переживающий, что мы окажемся хуже, много и позорно слабее, волновался. Проигрывать тем, кто моложе, очень не хотелось.
Вот и премьера. Мы идём вторым отделением, а значит, можно будет спокойно посмотреть, что удалось сделать конкурентам. Посмотреть и сравнить – с замиранием сердца.
Явленный в этот вечер замысел отличался простотой и дерзостью. На установленном на сцене экране демонстрировался исходный видеоклип, в котором Уилл Смит и группа чернокожих товарищей в похоронных костюмах складно танцевала, повинуясь железной воле неизвестного хореографа. А тут же, под экраном, студенты младшего курса, в тех же похоронных костюмах, эти движения повторяли, удваивая ритмический праздник.
Увиденное меня успокоило. Это выглядело забавно, но не более того. Голый приём, лишённый содержания. Формальная чёткость, полая и глухая. Сравнение очевидно в нашу пользу: мы крепко стоим на ногах, у нас есть история, есть сюжет, есть смысл.
Мы, не без некоторых шероховатостей, извинительных для непрофессиональных лицедеев, к тому же лишённых каких бы то ни было условий (сваленный в кучу реквизит; «Мужчины, отвернитесь, я быстро переоденусь!»), отыгрываем свои номера. Кой-где смеются, раздаются поощрительные хлопки. И хотя в затемнённом зале почти не видно лиц, в однородной массе трудно кого-либо узнать, кажется, что это успех. Пусть у нас нет проекторов, экранов, приличных костюмов, зато мы искренни, воодушевлены, зато мы – настоящие.
Мы уходим со сцены, разгорячённые двойной победой: зал нас принял, младший курс посрамлён.
Однако у начальства иные соображения. Это не говорится открыто, поскольку никто не хочет выносить сор избы, и вообще не стоит настраивать студентов друг против друга, но по просочившимся замечаниям, по интонациям, по отведённым глазам становится понятно: мы не понравились. Точнее, Декану больше приглянулся младший курс: он был живее, а главное, технологичнее.
Мы чувствуем обиду: мы этого не заслужили. Обида оборачивается солидарным отказом: в следующем году никто из нас не собирается участвовать в этом забеге снова. «Хватит», - решаем мы, споткнувшись всего-навсего первый раз.
Мы ещё не знаем, как может быть жестока сцена.
Мы ещё не ведаем, как своенравна и тиранична публика.
Мы ещё не подозреваем, что усердие ничтожно перед фортуной.