В первой половине июля 1997 года я с подругой отправился в Париж. Мы поехали не одни, но целой группой туристов из России, среди которых было много оригинальных персонажей, память о которых не изглаживается спустя столько лет.
Там была и суровая женщина–врач с молчаливой дочерью, которая, казалось, вовсе не умела говорить, настолько была подавлена мрачной харизмой матери, обиженной на весь мир и ищущей новые обиды, которые предупредительно подстерегали её повсюду: они были единственными, кого наша группа забыла на последней экскурсии, и им пришлось возвращаться в отель своим ходом.Была семья вертолётчика из Сибири – крепкого рыжеусого весёлого мужика, не слишком следящего за нравственным обликом своих детей, отчего по вечерам его дочурок можно было заметить в холле гостиницы – на коленях у братьев-арабов, эту гостиницу содержащих. Барышни, когда их заставали в пикантном положении, ничуть не конфузились: надо успевать брать от жизни всё.
Была пара из Москвы – холёные люди с претензиями, не подчёркиваемыми, но обозначаемыми, умеющими держать окружающих на расстоянии; моя подруга, чувствуя внутреннее сродство, симпатизировала им. Они брали на прокат машину, чтобы прокатиться по окрестностям Парижа, на депрессивной окраине её вскрыли и вытащили магнитолу, после чего им пришлось долго разбираться со страховой компанией, теряя, по ходу этих разбирательств, свою неприступность, мелочась и торгуясь.
Но самыми яркими оказались трое – пожилые отец с матерью, которым было крепко за шестьдесят, но они сохраняли азарт и бодрость, и их дочь – одинокая девица под тридцать, бледная, серая, странное существо с манерами подростка и перезревающим телом. Я бы, наверное, не обратил на них внимание, но девушка, себе на беду и нам на потеху, всерьёз увлеклась нашим гидом – черноволосым широкоскулым бородатым красавцем на четвёртом десятке, предпочитавшим в одежде бежевые тона и сандалии в любую погоду.
Этот парень не был профессиональным туристическим вождём, он приехал в Париж изучать искусство начала ХХ века, жил на стипендию французского правительства, достаточно скромную, отчего знал всё недорогие и сытные забегаловки в округе, а летом, когда поток желающих приобщиться к великому городу удесятерялся, он подрабатывал экскурсоводом. К сожалению для себя, он не отличался нахрапистостью профи, умеющего поставить на место зарвавшегося туриста, а потому трудовой франк доставался ему тяжело: угождать ненавистной толпе – занятие не из приятных. Я не удивлюсь, если к окончанию сезона, он оставался в прогаре: чтобы выжить в этом бизнесе, следует превратиться в рвача, не брезгующего и сантимом прибытка.
Короче говоря, стареющая девушка на него запала. Ощутив в себе нежность и влечение, она стремилась постоянно быть с ним рядом – шли ли мы по улице, останавливались ли у какой-нибудь достопримечательности. Она преданно смотрела ему в глаза, задавала вопросы, чтобы он обратил на неё внимание. В этой отчаянной погоней за счастьем было нечто постыдное, поскольку не принято так демонстрировать свои чувства, но одновременно печальное и трогательное: Икару не подняться до солнца.
Гид, который, по-видимому, уже сталкивался с этим, быстро сообразив, что девушку волнуют отнюдь не французские красоты, старался её избегать, отгораживаясь другими туристами. Она, охваченная порывом, естественно, этого не замечала и лишь усиливала натиск.
Особенно девушка упорствовала во время походных обедов: очутившись за одним столом, можно было немного побыть наедине. Но и здесь гид уворачивался от неё: он просился пустить его за наш стол; мы, проникнутые жалостью к жертве запоздалой страсти, а главное, довольные, что можно сделать гадость ближнему, за которую никто не осудит, соглашались. Так мы подружились.
Впрочем, расплата, лично для меня, наступала незамедлительно: гид и моя подруга переходили на французский, которого я не знал. Судя по её разгорающимся глазам, он, забавляясь, кадрил её прямо перед моим носом, я же покорно сидел и делал вид, что ничего не происходит. Наконец меня замечали и заговаривали по-русски. Я, ощущая внезапное отчуждение: даже женщине непросто мгновенно переключаться с одной волны на другую, - деревянно улыбался, не рискуя скандалить на публике.
Этот порядок не менялся до самого отъезда. Девушка, изнывая и веря, продолжала бегать за гидом. Гид, смущаясь и вздыхая, продолжал от неё ускользать. Так и не добившись хотя бы доброго слова, вознаграждавшего за безнадёжную влюблённость, она улетела в Россию. И мы вместе с ней.
Сейчас, вспоминая эту историю, я раздумываю, не слишком ли парень был бессердечен по отношению к бедной девушке.
Да, выглядела и вела себя она не слишком вдохновляюще, но, я это понимаю уже сейчас, в ней скрывалась недюжинная женственность, которая, если её растопить, могла бы вознаградить удивительными ночами, о которых вспоминалось бы с грустной улыбкой – позднее, много позднее?
Или, быть может, он оказался всё-таки прав, и для переживающей свою первую взрослую любовь старой девы эта интрижка не могла кончиться просто, без затей и продолжений, и она, переродившаяся чередой испытанных в считанные дни потрясений, непременно что-нибудь бы устроила, например, осталась бы в Париже, наплевав на просроченную визу и отсутствие денег – главное, чтобы быть рядом с ним?
Кто рассудит…