На лекции известных учёных, которые устраивались кафедрой культурологии нашего Факультета, помимо увлечённых самообразованием студентов (эти курсы никак не учитывались в итоговой ведомости и потому, с прагматической точки зрения, были бесцельной тратой времени), приходили люди со стороны, которые, пользуясь тогдашней невзыскательностью пропускного режима, легко проникали в аудитории. Обычно это были тихие незаметные ботаники, старавшиеся не привлекать к себе постороннего интереса, истово конспектируя пространные откровения не связанных условностями лекторов, но, разумеется, и среди них попадались откровенные фрики, одержимые невнятными идеями, которые они пытались проталкивать по окончании занятий, когда неосмотрительно раздавалась просьба задавать вопросы. В этом сборище странных персонажей отчётливо выделялась девушка лет тридцати – высокая, бледная, с резким профилем, любившая носить белую косынку. При всём желании, даже если тебе, юному и эгоистичному, нет дела до старых дев, всю нерастраченную страсть вкладывающих в обременительное, хлопотливое хобби, заставляющее их таскаться по чужим и неуютным вузам, на неё нельзя было не обратить внимание. Дело в том, что она, видимо, по причине удалённого проживания, неизменно опаздывала, вбегая буквально в последнюю секунду, когда лектор уже раскачивался на кафедре, смакуя приветствие. Она всегда выбирала ближние ряды, но не потому, что плохо видела, а для того, чтобы точнее и чище записать лекцию – записать на огромный, серый, в сколах и трещинах, бобинный магнитофон. Запыхавшись, она вытаскивала своё чудище, вставляла катушки, разматывала микрофон и включала запись. Лектор косился на её манипуляции, слегка конфузился от монотонного негромкого позвякивания, но, справившись с собой, начинал рассказ. Так продолжалось минут тридцать. После чего заканчивалась плёнка на бобине, магнитофон с грохотом вырубался, от чего вздрагивала вся аудитория, а девушка, громко шепчущая: «Я сейчас, сейчас!», заправляла новую катушку. Поскольку люди на культурологические штудии собирались излишни вежливые, то никто не решался остановить этот фонографический террор. Девушка снова и снова появлялась со своим магнитофоном, снова и снова распугивала нас в середине лекции. Последний раз я её видел на одном из выступлений Бибихина. Владимир Вениаминович в тот раз погружал нас в самую сердцевину феноменологии, постепенно подводя к той грани, где язык отделяется от мышления, и две стихии, взятые в своей абсолютной чистоте, смотрятся одна на другую. Мы следуем за ним, чувствуя, что ещё вот-вот, и самая важная тайна познания уляжется покорно перед нами. Волнение от скорого открытия охватывает нас. Надо сделать ещё один шаг. Владимир Вениаминович переводит дух и очень интимно, по-исповедальчески произносит: «Я не знаю, что на свете есть интереснее этого… А Вы?» Нас охватывает восторг, который трудно передать словами, да и слова в эту секунду не нужны: достаточно заблестевшего в глазах ответного огня. Такой настрой, рождённым близким присутствием истины, переживается очень редко. Его нужно испить целиком, чтобы потом помнить этот удивительный бескорыстный жар и внезапное единение… Мы ещё под властью очарования, мы ещё там – в далях горних, но уже раздаётся визгливый крик, сопровождаемый прокашливанием: «Надо жить! Жить!» Это девушка, не выдержав напряжения минуты, подаёт голос. Бибихин, ещё ничего не видя, поворачивается в её сторону – только на голос, а голос растёт, в нём уже слышны истерические нотки: «Жить! Жить!» Накричавшись, девушка успокаивается. Её стоило бы придушить – прямо там, затянув белую косынку до дрожи в кистях. Но это уже ничего не изменит: минута ушла. </div>