Денис Чукчеев (chukcheev) wrote,
Денис Чукчеев
chukcheev

Встречался как-то с барышней,
которая служила в крупном западном пищевом концерне, делавшем в тот момент только первые шаги на российском рынке, а потому ещё только вырабатывавшем правильную линию поведения – в соответствии с местными реалиями.
Одним из эпизодов таких поисков была практика устройства так называемых фэмили-дей, призванных сплотить и сблизить разноязыкий и мультикультурный коллектив – в милой неформальной загородной обстановке в течение нескольких дней. От обычных корпоративных тим-билдингов, которыми было уже не удивить много где упивавшийся московский люд, это мероприятие отличалось непременным требованием явиться с близким человеком, желательно членом семьи, чтобы выходные оказались испорченными не у одного офисного невольника…
Насчёт «испорченных выходных» я, конечно, слегка лукавлю, поскольку ранние фэмили-дейи, пока российское отделение Концерна не охватила горячка урезания расходов, когда традиция вырождалась на глазах, превращаясь в самопальный пикник на дешёвой турбазе, были очень неплохи.
Так, самый первый ФД проходил в замечательном месте – в Нахабино, в Московском кантри-клабе; и хотя до полей для гольфа массовую публику не допускали, но в остальном радушие принимающей стороны границ не знало: если не изменяет память, то желающие, из числа тех, кто остался на вечерние танцы, могли даже переночевать, чтобы потом, трезвыми и спокойными, добраться домой.
Я же оставаться на ночь не собирался и потому мужественно воздерживался от выпивки, стойко перенося все муки светского времяпрепровождения, когда необходимость поминутного знакомства с коллегами своей спутницы, которых видишь единственный раз, не разбавленная красненьким, а лучше беленькой, отравляет все прелести нежаркого августовского дня в ближнем Подмосковье – одного из последних перед чередой угрюмых дождей.
Перемещаясь от одной группы сослуживцев с чадами и домочадцами до другой, мы и проводили этот фэмилий-дей, терпеливо дожидаясь ужина, но не потому, что, после шашлыков на свежем воздухе, нам страшно хотелось есть, а потому, что, посидев за общим столом и показавшись начальству, можно было спокойно уруливать, чтобы, с лучами закатного солнца, ввалиться в ещё не штурмуемую дачниками Москву.
Во время этих перемещений, бредя по уединённой берёзовой аллее, когда, казалось, нас никто не должен был потревожить, нам навстречу попалась Марина, работавшая с моей подругой в одном отделе. По лицу моей спутницы пробежала тень досады, причина которой разъяснилась тут же, но отступать было некуда, пришлось остановиться и заговорить.
Я с интересом разглядывал Марину – высокую, черноволосую, властную, очень уверенную в себе женщину лет тридцати пяти. Её можно было бы назвать привлекательной, если бы не её манера – откинув голову назад, снисходительно смотреть на собеседника, складывая уголки губ в язвительную полуулыбку.
Моё разглядывание продолжалось недолго. «Ты пишешь стихи?» - задав несколько дежурных вопросов моей подруге, Марина переключилась на меня. Пара тёмных цепких глаза насмешливо целилась мне в лицо: женщина была в отличном настроении, ей не хватало немного поразвлечься, опустив парня своей сослуживицы прилюдно – просто так, без дальних планов.
Я смутился: об этом знали немногие, в том числе, естественно, моя подруга, с которой я делился отдельными удачами на поэтическом поприще – лирического, конечно же, свойства. Она меня и сдала, сделав это совершенно по-детски, доверившись малознакомому человеку: мы часто хвастаем достижениями наших близких, заслуженными или мнимыми, веря, что отблеск чужого успеха озаряет не хуже успеха собственного. Позднее, когда она призналась в этом, я не стал ей ничего выговаривать: слава Богу, поводов для крутых ссор у нас уже тогда хватало и без того.
«Не прочитаешь что-нибудь?» - Марина не собиралась от меня так просто избавиться. Я понимал, что это подстава, что стоит мне поддаться на это внешне пристойное проявление внимания, и от меня полетят пух и перья, что, уже в понедельник, моё выступление станет одной из первых тем в офисной курилке, а потому, промычав, что ничего не помню из своих стихов, неловко оборвал разговор. Самое забавное, что это не было дипломатической забывчивостью: из написанного в голове остаются только отдельные строки.
Марина понимающе ухмыльнулась и, царственно попрощавшись, ушла. Моя подруга пыталась сказать ей в спину, когда та уже скрылась и точно не могла расслышать, что-то хлёсткое, задиристое, злое, но мы оба понимали, что только что нас небрежно, а потому особенно болезненно, умыли и старались не смотреть друг другу в глаза. По негласному договору, мы больше никогда не вспоминали о ней.
В следующий раз я встретил Марину через год. Концерн продолжал изводить своих сотрудников фэмили-дейями, но фонды уже начали сокращаться, отчего, вместо выходных в олигархическом Нахабино, нас ждала лишь суббота в Архангельском, которое пришлось делить с обычными гражданами, отгородившись от них бело-красными лентами.
За этот год в жизни Марины много что переменилось; самым главным было то, что она ушла из компании, причём – не по собственной воле, со скандалом, который не удалось замять и о котором были оповещены все коллеги. Странно, но эти перипетии не отвратили Марину от её бывшего коллектива: добыв через прежних сослуживцев приглашение, она появилась в Архангельском.
Завидев её, идущую прямиком к нам, я похолодел: казалось, напрочь похороненное воспоминание ожило и травило изнутри. Я весь подобрался и приготовился к отпору, но ничего этого не понадобилось: Марина стала совсем другой.
Это была уже не та гордая, насмешливая, красивая женщина, которая строила меня прошлым летом, на раз-два вгоняя в небольшую депрессию. Черты лица её были мягче, словно бы стёртее, она немного сутулилась, смотрела как-то снизу и сбоку, но главное – Марина, чувствуя себя выброшенной из прежней корпоративной среды, заискивала, едва ли не лебезила перед нами, занимавшими низший этаж социальной лестницы.
Она быстро и часто улыбалась – неуверенной поспешной улыбкой человека, который привык, что его могут перебить, чересчур участливо расспрашивала о нашей жизни, преувеличенно живо откликаясь на банальные новости, сбиваясь, проглатывая слова, рассказывала о своей дочери – что-то забавное про пятнадцатилетнего подростка, нелепо бунтующего против мира взрослых, который гуляет где-то здесь, кажется, у реки, и если есть желание, то можно познакомиться…
Я смотрел на Марину, и, вместо естественного злорадного удовлетворения от совершившегося, пусть и без всякого моего участия, небольшого, но оттого не менее сладкого и категоричного реванша («Нагнула тебя жизнь, сука, так-то!»), всего меня колотило от нестерпимого стыда, словно это не она, позабыв о достоинстве, пытается развлечь совершенно ненужных ей людей, как цирковая болонка, встав на задние лапы, а я сам – верчу хвостом и пританцовываю перед чужими равнодушными зрителями.

Tags: Феминное
Subscribe

  • (no subject)

    Перефразируя великих. Когда я слышу слово "толерантность", рука сама тянется к нагайке.

  • (no subject)

    Экстенсивное развитие средств коммуникации, приводящее к возникновению такого феномена, как «социальные сети», просто обязано внести изменения в…

  • (no subject)

    Как должен называться роман о жизни профессионального бармена? «Мастер и «Маргарита».

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments