Нагоняю сильно прихрамывающего пожилого мужчину болезненного вида с тростью в одной руке и отстёгнутым собачьим поводком в другой. В двух-трёх шагах перед ним замечаю овчарку – в ошейнике и без намордника.
На секунду мне становится страшно: если собака вдруг дёрнется – напуганная или раздразненная, то беспечно отпустивший её на волю, сам дышащий на ладан хозяин бессилен что-либо сделать, трагедии точно не миновать.
Я прибавляю ходу, обгоняю овчарку, теперь у меня есть возможность её рассмотреть хорошенько: это – уже не молодая, несколько сутулая особь, которая не собирается никуда убегать, но, постоянно оглядываясь, старается не потерять своего хозяина, замедляя шаг и кружась на месте, она ждёт, пока он подойдёт поближе.
Мы пересекаемся с ней взглядами: в её глазах печаль и смущённое сожаление; овчарка словно бы понимает, что случилось с её хозяином, который прежде был молодцом, а вот сейчас немного не в форме, и, кажется, безмолвно просит за него прощения.
Я, поражённый, сколько способен вместить собачий взгляд, быстро отворачиваюсь. Мне становится неловко за недавние свои подозрения, и я немного завидую мужчине, у которого есть здесь, в суетной и равнодушной Москве, по крайней мере, один настоящий друг.