Заданий никаких нет, потому мы просто знакомимся – с преподавателем и отчасти друг с другом.
Доцент Кузнецов – худощавый сутулый мужчина небольшого роста с глубокими морщинами и тёмными страдающими глазами; под пиджаком у него чёрная толстовка с логотипом родного университета.
Доцент Кузнецов говорит быстро, страстно и, для нас, семнадцатилетних почти не детей, увлекательно. Мы ещё не знаем, что в сентябре всегда так: грандиозные планы совместной работы быстро сменятся учебной рутиной, усугубляемой семестровой академической отчётностью.
Доцент Кузнецов перескакивает с темы на тему, балансируя между перспективами экологического движения, примкнуть к которому он нас настойчиво призывает, и текущей социально-экономической ситуацией. За первые полгода гайдаровских реформ преподавательское сословие ощутимо провалилось имущественно вниз: уже появились студенты, которые могут спонсировать своих профессоров, не вписавшихся в рынок…
Доцент Кузнецов не может ни понять, ни принять этого внезапного крушения вековой иерархии корпорации, потому он всё возвращается и возвращается к больной для него теме подступающей нищеты и, как следствие, неизбежного краха науки.
Семинар заканчивается. Мы выходим из аудитории. Я, услышавший несколько незнакомых для себя терминов, тороплюсь закрепить открывшееся, встроив его в существующий умственный инструментарий. Меня мало заботит Кузнецов и его беды; главное разобраться с тем, что такое интерсубъективность…
Я бреду по коридору, проходя мимо двух девушек из своей группы, которые только что сидели в одной со мной аудитории и видели и слышали то же самое. «Какой он несчастный – этот Кузнецов», - не сговариваясь, произносят девушки и сочувственно кивают.
Я несколько поражён этим выводом (Кузнецов – для меня тогдашнего, слепого ко всему, что касалось эмоций – казался бодрым дядькой) и потому снисходительно прощаю девушек, обращающих внимание на не относящуюся к делу индивидуальность, тогда как предстоит ещё столько осмыслить.