предпринимает ощутимые усилия по размораживанию мира политического, по вовлечению российского населения в этот мир, по строительству активной и неравнодушной нации.
Усилия эти нельзя не приветствовать, однако, отдавая должное архитекторам будущей цветущей сложности и желая им всяческого успеха, понимаешь, что все эти усилия, по крайней мере в ближайшее время, обречены.
В чём тут причина? В том, что, помимо необходимой инфраструктуры, без которой мир политического не способен функционировать, есть ещё и глубинная мотивация к участию в этом мире, которая напрочь отсутствует у нынешних граждан.
Об этом отсутствии можно было бы говорить с пафосом, клеймя россиян за приспособленчество и равнодушие, но хитрость в том, что такие инвективы бьют мимо цели, ибо основание сегодняшнего массового абсентизма заключается не в слабости гражданского духа, но в серьёзной ментальной травме, заключающейся в резком сужении горизонта планирования.
Наше традиционное представление о том, кто такой политик и для чего он потребен, рисующее этого деятеля как хитрого жучилу, цель существования которого есть исключительно личная нажива, т.е. в чистом виде паразитирующего на перераспределении ресурсов, не верно принципиально.
Политик – это человек, по своей важности для моей персональной судьбы сравнимый с врачом или адвокатом, а, возможно, и превосходящий их, поскольку именно он говорит со мной о будущем страны, а, следовательно, и о будущем моей семьи, и о моём лично.
Потому, планируя свою жизнь на годы вперёд, я неизбежно буду прислушиваться к конкурирующим между собой политикам, чтобы, в их перебранке и разноголосице, угадать то, что ждёт непосредственно меня, что способно скорректировать мои намерения и проекты.
Но я не прислушиваюсь, потому что я не строю никаких среднесрочных или долгосрочных планов. Я вообще никаких планов не строю, полагая по опыту 90-х, что мы жили, живём и будем жить на вулкане, что ничего в России не прочно, что самое разумное – это не заглядывать куда-то вдаль, но день простоять да ночь продержаться, а завтра видно будет, куда вывезет кривая.
В ситуации, когда будущее как значимая экзистенциальная величина не существует, когда все помыслы и усилия сосредоточены в вечном сегодня, политическое не может быть хоть сколько-то актуальным, а значит, никакого массового интереса, никакой масштабной вовлечённости не будет – ровно до той поры, пока из российского менталитета не исчезнет катастрофический настрой, пока подспудное ожидание «в один день всё это рухнет» не сменится минимальной уверенностью в крепости окружающего порядка.
Сколько это займёт времени? Если ориентироваться на советский опыт, когда двадцать примерно лет без потрясений создали брежневского мещанина, думающего не об одних детях, но и решающего за внуков, то, считая от конца ельцинской эпохи, нужно закладываться на 2020.
Это будет достаточно органичный процесс: избавление от психологии временщика потянет за собой расширение горизонта планирования; переход к среднесрочному прогнозированию заставит учитывать политические риски; изучение рисков поставит вопрос об их минимизации; стремление избежать неблагоприятное станет побуждением к сознательному политическому действию.