который вёл один из самых перспективных преподавателей нашего факультета, человек весьма одарённый и, как положено всякому таланту, отрешённый от текучки и суеты, а потому не слишком соображающий, какое ныне на дворе тысячелетие.
А на дворе тогда была вторая половина девяностых, когда, всё, что было так или иначе связано с Советским Союзом, котировалось не слишком, потому избранная нашим преподавателем тема, завязанная на эволюцию деятельностного подхода, преломлявшегося на свой, мало заметный построннему, лад в нескольких университетских центрах бывшего СССР, привлекала исключительно фриков.
Фриков, включая и меня, который посещал спецкурс не потому, что интересовался эволюцией деятельностного подхода, но исключительно из соображений семестровой отчётности, было немного, вследствие чего руководство факультета экономило на нас с выделением аудитории: мы сидели прямо на кафедре, в небольшой комнате, устраиваясь за единственным столом втроём-вчётвером.
Именно эти стеснённые обстоятельства и стали причиной того, что то небольшое происшествие, о котором, наверное, не стоит и упоминать, врезалось в память и отчего-то преследует, не исчезая, не выветриваясь, второй десяток лет.
Итак, на одно из наших сугубо мужских занятий, примерно в середине семестра, пришла посторонняя девушка. О том, что она постороняя, я знал чётко: за годы учёбы свои так или иначе примелькиваются, её же прежде на факультете не видел никогда.
Её появлению я ничуть не удивился: в то время пропускная система в университете практически отсутствовала, потому, особенно если идти не с утра, а чуть позднее, когда поток стихал, попасть внуть проблем не составляло.
Девушка поздоровалась, попросила разрешения присутствовать. В принципе, это было лишнее: лектор наш, у которого, казалось, были серьёзные проблемы с визуальной идентификацией, вряд ли помнил нас по лицам, потому одним слушателем меньше, одним больше.
Ей разрешили. Она оглянулась, куда бы сесть. Поскольку с местами была напряжёнка, ей пришлось притулиться к краю стола, слева от меня. Так мы оказались рядом, и у меня появилась возможность хорошенько её рассмотреть.
Девушка была не просто некрасива, этим меня, за несколько лет наглядевшегося на целый выводок синих чулков, исправно собиравшийся на филфаке - с каждым новым набором, пронять было трудно, нет, она была именно что отвратительна - квадратная фигура, мелкие немытые кудряшки, толстыё тёмные линзы, несвежий воротник сорочки из-под чёрной кофты, прыщи по всему лицу...
Однако внешнее убожество было бы не так вызывающе и страшно, если бы оно не умножалось какой-то почти старушечьей угрюмостью, мрачностью в манерах, настороженной нелюдимостью. Оказавшись одна среди мужчин, пусть и не слишком авантажных, но худо-бедно потенциальных кавалеров, девушка наша не расслабилась, не застреляла улыбками, не залучилась взглядами, но, сохраняя прежнюю серьёзность, просидела почти всё занятие букой.
Поначалу, сидя бок о бок с нею, я содрогался от неприязни, какой не испытывал с детсадовских лет, но, чуть успокоившись, пообвыкнув немного к её внешности, задумался о её непростой доле, постепенно заинтересовываясь ею всё больше и больше.
"Она не может не понимать, что страшна как смертный грех: этого просто невозможно не заметить, - рассуждал я, подглядывая, как она старательно записывает в тетради то, что вряд ли когда-либо перечитает, о чём вряд ли когда-либо вспомнит или задумается. - Значит, понимает и, вопреки своему отражению в зеркале, вопреки отпечатнному на теле приговору, продолжает жить, не существовать, спрятавшись в каморке - от людских пересудов, но именно жить - насыщенно, увлекательно, посещая заумные лекции... Но что даёт ей эту силу? Что является тем стержнем, который не даёт наложить на себя руки?"
Я не находил ответа, и эта растерянность, это недоумение привязывали меня к девушке всё больше, всё сильнее. Мне очень захотелось вдруг с ней познакомиться, поговорить, выведав осторожно, не сразу, не на первой встрече тот секрет, который должен был сохранять свою личность. Я смотрел на неё - уже без отвращения, но с некой робостью.
Лекция подходила к концу. "Есть какие-то вопросы?" Девушка, смущаясь, видимо, чтобы сделать приятное преподавателю, который дозволил ей поприсутствовать, что-то спросила - что-то нечётко сформулированное, чересчур абстрактное.
Лектор ответил ей в тон: столь же туманно и мимо. Девушка, зардевшись, ощутив обоюдную неловкость, заторопилась прервать своего визави: "Да-да, я поняла, поняла". "Если вопросов больше нет". Все молчали. "Занятие окончено".
Девушка, быстро покидав вещи в сумку, сорвалась со своего места. Пока я соображал, под каким предлогом удобнее начать разговор, она уже исчезла с этажа. У лифтов, площадка которых находилась через несколько дверей от нашей кафедры, никого не было. Надо было бежать быстрее вниз, чтобы перехватить её у гардероба, но внезапная глупая гордость стреножила меня.
Больше, естественно, я её не видел: на спецкурсе она, которой, видимо, хватило одного раза завихряющего гностицирования, не появлялась. Потом началась дипломная пора, и всё прежнее, недоделанное, недовершённое, стало неважным.
Так я и не узнал, каким якорем она, и подобные ей, крепилась к нашей жёсткой, много чего требующей от человека жизни. И, видимо, не узнаю, а жаль: чужой опыт стояния вопреки - генетики или стереотипам, не важно, чему, важно, что - наперекор, - лишним явно не будет.