применима не только к повседневному существованию, но и к такому несуетному занятию, как составление списка выдающихся фильмов, в истории кинематографа просиявших.
Так, в книге "Первый век кино", вышедшей в 1996-м - аккурат к юбилейным торжествам, одновременно открывая второе столетие отрасли и подводя итог первому, естественно, самомум лучшему, в числе ста шедевров, среди таких картин, как "Нетерпимость", "Броненосец "Потёмкин", "Похитители велосипедов", "Гражданин Кейн", "Последний человек", "Деньги господина Арне" и прочих, вызывающих восторженный трепет и абсолютное почтение, оказался фильм Кевина Костнера "Танцы с волками", датированный 1990 годом.
Присутствие этого дебюта в режиссёрской профессии ещё не ставшего звездой Костнера воспринимается сейчас как некий курьёз, как громадный аванс, выданный автором статьи про "Танцы с волками" работе, у которой, кроме семи "Оскаров", в сущности, ещё не было сколь-нибудь значимой просмотровой судьбы, когда, пройдя через десятилетия, она сохраняет ту завораживающую мощь, с которой некогда ворвалась в мировой кинематограф.
"Танцы с волками" - это добротное, мастеровитое, крепкосделанное зрелище, которое, при всех своих достоинствах, вряд ли может претендовать на право даже не находиться в списке ста шедевров, но просто рассматриваться в качестве кандидата в этот престижнейший список, поскольку ничего сверхъестественного, за исключением ревизионистского идеологического посыла, в себе не содержит.
Да, лента про симпатичного парня, который предал свою расу, нацию, культуру, армию, но не понёс за это предательство наказания, а, напротив, был вознаграждён - приязнью авторов и благополучным финалом, может восприниматься как повод к дискуссии про запутанные отношения между цивилизацией и варварством (индейцев Сиу, безусловно, жалко, однако порох они не выдумают и Голливуд, который, в итоге, коронует воспевшего их удел творца, не построят), но не более того...
"Танцы с волками", при всей их несколько натужной сострадательности к обречённым меньшинствам, которым нет места в экспрессе всемирной истории, вклада в собственно кинематографическую поэтику не вносят, потому, например, однозначно проигрывают, с точки зрения значения для дальнейшего эволюции отрасли, вышедшему на четыре года позже "Криминальному чтиву".
Числить второй полный метр Квентина Тарантино в "золотой сотне" шедевров - дело, разумеется, индивидуального вкуса, кто-то согласится, кто-то нет, но в чём можно быть точно уверенным, так это в том, что никакой серьёзный разговор о развитии мирового кинематографа в конце ХХ века не обойдётся без упоминания этого фильма и его благодатной/роковой роли для последующего вознесения/низвержения кино вообще.