"Не самый удачный день". Этот фильм Юрия Егорова, поставленный по повести Юлиана Семёнова "Дунечка и Никита", любопытен тем, что, с его помощью, можно довольно точно определить момент внутренней перенастройки ментальной матрицы советского общества, когда одна глобальная парадигма меняет другую. Суть этой замены заключается в том, что прежнее самоопределение "мы - это народ, который совершил Октябрьскую революцию" оказывается, на пятидесятом году Советской власти (фильм прокатывался с мая 1967), недейственным и потому замещается иным: "Мы - это народ, который победил в Отечественной войне". Этот существеннейший поворот, предопределивший дальнейшую эволюцию СССР, на первый взгляд, не слишком заметен, однако, если подойти чуть внимательнее, сравнив для наглядности с картиной Марлена Хуциева "Мне двадцать лет", то его всё же можно обнаружить. У Хуциева, фильм снимался в начале 60-х, т.е. ещё до прокламируемой перенастройки, главный герой, отслуживший в армии парень, в ходе полемики с развинченной столичной молодёжью, когда речь заходит о том, что сейчас принято называть духовными скрепами, указывает в их числе - Ленина и Революцию. Этот выбор - для комсомольца и симпатичного человека естественен и единственно возможен. Однако проходит всего несколько лет, и ситуация ощутимо трансформируется, о чём и свидетельствует картина Юрия Егорова, точнее, её последняя четверть. Итак, на экране - современное кафе с большим внутренним объёмом и светлыми стенами, где посетители - сплошь молодые люди, которые, как становится понятно по мелким деталям, проводят здесь большую часть своей жизни. В кафе - удобно, весело, здорово, интересно. Здесь не только можно выпить и потрепаться со знакомыми и незнакомыми, но и прослушать содержательную лекцию или увидеть номер самодеятельных артистов. Отсюда, где уже сложился круг завсегдатаев, совершенно не хочется уходить, и, если посмотреть на атмосферу чуть строже, комиссарским глазом, то в душу начинают закрадываться нехорошие подозрения, поскольку местная публика, не торопящаяся покидать эти гостеприимные стены, за которыми строится общество нового коммунистического типа, - это готовый контингент перерожденцев. Авторы, предугадывая возможные претензии ("Что за молодёжь вы нам представили? Где сознательность? Где созидательность? Это не Москва, а Париж какой-то !"), вынуждены реабилитировать своих персонажей, показав, что, пусть они и имеют наклонность к несколько богемному времяпрепровождению, но всё равно они были и остаются нашими, советскими людьми, разделяющими правильные ценности и идеалы. И, чтобы убедить будущих цензоров, Егоров и Семёнов вставляют в картину, казалось бы, совершенно лишнюю сцену, не несущую собственно фабульной нагрузки, но крайне важную идеологически. Сцена эта - выступление небольшого коллектива, представляющего вокально-хореографическую композицию, посвящённую ушедшим и не вернувшимся с войны восемнадцатилетним. И это очень характерная подробность: Егоров и Семёнов, которые могли воскресить кого угодно - коммунаров, будёновцев, авроровцев, рабочих Пресни или двадцатипятитысячников, которые столь же беззаветно отдавали свои жизни на алтарь, не чинясь жертвами, выбрали именно новобранцев 41-го года. Сама по себе композиция особого впечатления не производит - такого в советские годы ставилось в достаточном количестве на очень добротном уровне, но не без поточности; не ради неё весь этот кусок попал в фильм, но ради смонтированной с нею реакцией зрителей. Возникающие на лицах только что веселившихся юношей и девушек мрачная скорбь и суровая решимость должны доказать старшему поколению, что никакого разрыва нет, что, несмотря на непролетарские привычки, молодёжь думает и чувствует то же, что и они, что у них общие святыни, которые прожигают до печёнок - не только у Вечного огня, но и в заведении общепита. И, судя по тому, что фильм "Не самый удачный день" вышел в прокат, этот авторский ход удался: цензура, которая могла распознать едва обозначившуюся трещину, проморгала. Это было бы не так страшно, однако не попавшая под подозрение генерация тех, кому было в конце 60-х около двадцати, счастливо избежав правежа, через двадцать лет взяла своё: Советский Союз крушили как раз те, кто тусовался в этом столичном кафе.