Фёдор Раскольников, преимущественно известный своими письмами Иосифу Грозному, имел чрезвычайно насыщенную биографию, которой хватило бы и на героическую киноленту, и на сериал.
Там было всё – юношеская подпольная работа, гардемаринство, высокие командные должности, даже дипломатическое поприще – причём дважды. Первый раз Раскольников, сумевший до того так поставить дело на вверенном ему Балтфлоте, что его вынуждены были заменить начштабом аккурат за два месяца до Кронштадтского мятежа, и это смещение оказалось для него неожиданно благом, - стал полпредом в Афганистане, одной из считанных стран, у которой были тогда дипотношения с РСФСР.
Спустя три года он возвращается в Москву и, более не допускаясь до флота, который, во-первых, возрождается, а, во-вторых, по-прежнему испытывает дефицит начальственных кадров, переходит на литературную работу.
Главный редактор журнала «Молодая гвардия», главный редактор журнала «Красная новь», главный редактор издательства «Московский рабочий». С 1928 года к этим обязанностям добавляется членство в коллегии Наркомпроса, председательствование в Главреперткоме и руководство Главискусством. Т.е. 36-летний Раскольников оказывается тогдашней Екатериной Фурцевой, если не больше.
Однако, после высылки Троцкого из СССР, от его сторонников, а Раскольников был Троцкому близок – начиная с 1917 года, когда они вместе сидели в «Крестах», арестованные Временным правительством, стали постепенно избавляться.
До радикального решения этого вопроса оставалось несколько лет, потому – одним из действенных способов – была отправка за границу. Именно так поступили с Раскольниковым, который в 1930 поехал послом в Эстонию. Потом были Дания и Болгария, затем – невозвращенчество и те самые открытые письма…
Я знакомился с биографией Раскольникова и, когда сюжет дошёл до его второго прихода на дипломатическую работу, поймал себя на мысли, что мне его по-настоящему жалко. Отъезд в провинциальную Эстонию, где никогда ничего не происходит, где вечная скука в узком мирке полпредства, это – действительно жестокое наказание.
Раскольников, у которого была реальная власть – пусть лишь над артистическим цехом, который мог казнить и миловать, который был в самой гуще идейной борьбы и подковёрных интриг, который являлся не просто сановником, но значимой величиной в табели кремлёвских рангов, упал со своей верхотуры, чтобы очутиться в таллинском ничтожестве.
Что могла предложить ему Эстония взамен – кроме налаженного буржуазного быта и общей солидности повседневного порядка? Ничего: это была именно ссылка – комфортная, уютная, курортная, но ссылка. И Раскольников не мог этого не понимать, отчего ему, должно быть, становилось ещё горше.
Я искренне сочувствовал Раскольникову: при всей сволочности людей искусства лучше их постоянные истерики и вечные разборки друг с другом, чем затхлость посольского существования во второразрядных странах.
И сочувствуя Раскольников, а заодно поражаясь размеру той власти, которая у него была и которой он в одночасье лишился (постоянный герой скандалов нынешний министр культуры Мединский дай Бог чтобы обладал одной десятой тех возможностей, какие были у Фёдора Фёдоровича), я вдруг сообразил, что десять-пятнадцать лет назад относился бы к этой истории совершенно иначе.
Я бы, напротив, радовался, что Раскольников уехал из СССР, что жизнь за границей – это само по себе такое благо, которое искупает все карьерные потери, и был бы уверен, что он вытащил счастливый билет, сбежав из строящей социализм России.
Теперь мне странно вспоминать, что было некогда время, когда я не считал эмиграцию трагедией, но видел в ней едва ли не главную цель постсоветского человека: рано или поздно – но свалить, хоть тушкой, хоть чучелом.
Любопытно, что именно изменилось в атмосфере, чтобы это само собой разумеющееся настроение утратило свою смущающую и развращающую силу?..