Денис Чукчеев (chukcheev) wrote,
Денис Чукчеев
chukcheev

Я возвращался в Москву рейсом «Аэрофлота».
День был солнечный, светлый, правда, над Подмосковьем собралась небольшая облачность. Мы начали снижаться. С характерным звуком выпустились шасси, отозвавшись лёгким подрагиванием в салоне.
До земли было совсем не далеко – уже можно было разглядеть разноцветные квадраты немногочисленных полей и красноту кирпичных коттеджных посёлков. Внезапно поднялся ветер. Нас стало ощутимо болтать, и последние четверть часа полёта прошли в несколько нервозном ожидании скорейшего приземления.
Наконец показалась Лобня, канал имени Москвы, железнодорожная ветка до «Шереметьево», бетонная ограда, за которой вытянулась взлётная полоса. Болтало по-прежнему, но приближающаяся асфальтовая лента обещала прекращение постыдных позывов и свежий воздух.
Самолёт снижался, вот-вот должны были возникнуть короткая тряска, рёв реверса и плавное замедление. В салоне раздался одинокий хлопок в ладоши. Можно было выдыхать. Но тут, не коснувшись полосы, самолёт продолжил движение, увеличивая тягу. Мы пролетели мимо обоих терминалов и стали набирать высоту. Лайнер пошёл на второй круг.
Мальчик, который сидел рядом со мной, забеспокоился. Его мать – полноватая тридцатилетняя женщина – стала рассказывать ему о боковом ветре и о том, какой молодец наш пилот, что не стал рисковать и отложил посадку – пока шквальные порывы не стихнут.
Второй круг – процедура не быстрая. Это ещё минимум двадцать минут разворота и выхода в створ полосы. За двадцать минут можно многое вспомнить и о многом подумать. И первое, что вспоминается, это казанская катастрофа, когда крушение произошло во время повторной посадки.
Успокоительные соображения, что тогда был вечер, что у пилота провинциальной авиакомпании не было опыта второго захода, а сейчас – день, и у «Аэрофлота» должны быть более тренированные кадры, что, в конце концов, от ветра можно сбежать, уйдя в «Домодедово» или «Внуково», действуют. Но не надолго.
Страх всё равно остаётся, но страх не сильный, не парализующий, в нём больше от недоумения, отчего это должно случиться со мной и прямо сейчас, чем от ужаса перед неизбежной болью и пустотой.
Вот снова показалась Лобня, за ней – канал. По-прежнему болтает. Мальчик уже не расспрашивает и молчит, напряжённо заглядывая в иллюминатор. От его молчания в голову забираются отчаянные мысли.
Если представить, что Казань повторится, непременно повторится, что ничего уже не поправить, то что остаётся делать? Остаётся – звонить, игнорируя строгий запрет пользоваться телефоном во время посадки. Теперь уже всё равно.
Звонок может быть только один – не более минуты, дальше скрежет, грохот и, наверное, взрыв. Кому же звонить, с кем прощаться, кому выкрикнуть последнее слово, пока не перехватит дыхание? Чужие номера уже не вспомнить, остаётся довериться зашитой записной книжке.
Но искать долго не надо. Если звонить – то только матери, хоть это и жестоко. Но надо успеть сделать именно это, чтобы попросить у неё и у отца прощения – за то, что оказался негодным сыном, за то, что мог быть гораздо лучше, но поленился, теперь уже не исправить…
Пока эти прощальные слова застревают в горле, самолёт ещё раз проходит над полосой. Ветер становится слабее – или так, в самоутешении, кажется. Шасси касаются асфальта, руки вцепляются в подлокотники, губы сжимаются плотнее, чтобы не выдать себя криком.
Мы мчимся, мелко дрожа, и тут включается спасительный реверс. Раздаются аплодисменты – дружные и искренние. Самолёт выруливает в сторону терминала. По-прежнему солнечно и покойно.
Из динамиков доносится голос стюардессы, произносящей заученный текст про то, что она надеется, что полёт оказался для нас приятным. На этих словах стюардесса рассыпается нервным смехом, ей – таким же смехом – отвечает салон.
Мальчик спрашивает мать, почему все смеются, но она переводит разговор на заждавшегося их папу, и мальчик тут же переключается на новую тему. Мальчику повезло с мамой, которая не только умеет владеть собой, но ещё и достаточно мудра, чтобы не разочаровывать его во взрослых, которые по-настоящему испугались и теперь торопятся отогнать этот страх.
Наверное, так и становятся аэрофобами: отвага запертого в узкой вибрирующей трубе пассажира – только до первого намёка на чрезвычайное происшествие.
Tags: Впечатления
Subscribe

  • (no subject)

    «Пришла и говорю». Этот музыкальный фильм с участием Аллы Пугачёвой отнесли к числу худших картин 1985 года, несмотря на неплохие прокатные…

  • (no subject)

    «Опасный элемент». Биографическая картина о Марии Склодовской-Кюри, от которой не ждёшь ничего особенного, ибо подобный жанр давно и хорошо…

  • (no subject)

    Фильм «Бриллианты для диктатуры пролетариата», снятый в 1975 на студии «Таллинфильм» Григорием Кромановым – один из тех нечастых примеров, когда…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments