так бьются за узаконивание отношений, когда недостаточно просто сожительствования, но непременно нужнее штамп и свидетельство установленного образца.
Разгадка скрывалась в воспоминаниях Юлии Эйдельман, в девичестве Мадора, второй жены популярного историка и литератора. Юлия в течение четырнадцати лет была не просто возлюбленной Натана Эйдельмана, с которой он делил краткие часы отдохновения от семьи.
Юлия стала для него секретарём, машинисткой, литературным агентом, антрепренёром, с Юлией они отправлялись в творческие командировки, на гастроли, вместе отдыхали на юге, вместе дачничали. Юлию Эйдельман представлял своим друзьям, которые, в конце концов, приняли её в свой круг.
Словом, все эти четырнадцать лет, пока на шестом десятке Натан Яковлевич не отважился вторично связать себя узами брака, Юлия была не просто близким ему человеком, но самым главным в его жизни существом, без которого он не смог бы в полной мере состояться как профессионал – в том числе и потому, что в довордовскую эру подготовка беловика была целой проблемой, отнимавшей и время, и деньги…
И несмотря на всё на это, если бы Эйдельман не решился уйти от Эли, которая всё, разумеется, знала и не торопилась его отпускать, борясь за супруга годами и немало в том преуспевая, то сейчас официальной женой считалась бы именно она, а Юлия была бы лишь женщиной, с которой у известного учёного случился продолжительный роман, не более того.
Юридический статус оказывается важной вещью: одно дело – мемуары вдовы Эйдельмана, другое – записки его любовницы. Отношение разнится категорически: вдова рассказывает, как оно было на самом деле – трудно, но счастливо; любовница пытается убедить окружающих, что у них всё было серьёзно, по-настоящему. Вдове веришь: у неё бумага есть. Любовнице снисходительно сочувствуешь: возможно, так оно и было, да только после драки кулаками не машут.
Занятная деталь. Эля, когда в очередной раз взялась возвращать Эйдельмана в семью, не ограничилась упрёками и слезами, жалобами и восклицаниями, но пообещала, что станет ему помощницей в делах, для чего возьмётся за перепечатку рукописей.
И какое-то время обещание своё держала – исправно работая машинисткой. Но потом ей то ли надоело – труд муторный и нелёгкий, – то ли посчитала, что муж вернулся окончательно, но перебеление рукописей забросила.
Что сделал Эйдельман, который до того воздерживался от общения с, казалось, брошенной навсегда Юлией? Правильно: стал снова заказывать ей перепечатку; вследствие чего они опять начали видеться – и понеслось. Измена, тем более многолетняя, подобна алкоголизму – человек не излечивается, он лишь прекращает злоупотреблять – до первого соблазна.
Короче, женщины сугубо правы, вытребывовая себе «окончательную бумажку», и даже нынешняя – очень либеральная к соблюдению дедовских приличий – эпоха ничего с этим поделать не может: статус есть статус.