Денис Чукчеев (chukcheev) wrote,
Денис Чукчеев
chukcheev

Categories:
«Левиафан».
Кипение страстей вокруг этой четвёртой полнометражной работы Андрея Звягинцева есть результат очень грамотного позиционирования, когда заслуги продюсера, пожалуй, оказываются выше собственно режиссёрских усилий.
Александр Роднянский, поднявший на «Левиафане» «Золотой глобус» и ещё десятки призов рангом пониже, вполне заслужил эти триумфы, и потому весьма жаль, что очевидно устроенный им слив пиратской копии картины в Мировую паутину не обернулся, в конечном итоге, «Оскаром».
Почему разговор о фильме Звягинцева начинается с панегирика продюсеру? Потому что никаких иных причин, кроме нюха Александра Ефимовича на то, что сейчас непременно продастся на международном фестивальном рынке, объясняющих, почему слезливая мелодрама в суровых заполярных пейзажах поимела такой колоссальный резонанс, нет.
«Левиафан», если содрать с него всю острополитическую мишуру, призванную сделать картину как можно более скандальной, это не социальная драма, тем более не экзистенциальная причта и даже не религиозное кино, «Левиафан» – это прямое и явное телемуви, которое маскируется под артхаусную ленту.
Такие фильмы, как «Левиафан», на самом деле очень востребованы в воскресном эфире одного из федеральных каналов, только там они именуются более привычно для массовой аудитории – «Ищу тебя», «Трудное счастье» и имеют отчётливо благополучные финалы, в остальном же, включая метраж (140 минут прокатной версии – это как раз на три серии: от итоговой информационной программ и до полуночи), совпадение полное.
И действительно, история женщины, которая не может найти общий язык с пасынком и отчаянно ревнует того к отцу, по причине своей заурядности, не могла рассчитывать хоть на какое-то внимание публики, потому ей, во-первых, было придумано аллегорическое название «Левиафан», вместо честного – «Мачеха», а, во-вторых, сюжет был срочно разбавлен намеренно провокационными сценами с участием церковных иерархов.
Это была наживка для той части зрителей, которые готовы воспринимать искусство, только если оно выступает как упаковка для памфлета на злобу дня. И, судя по восторженной реакции, наживка оказалась проглоченной: «Левиафан»-де есть приговор путинской России.
Нет, не является наша «Мачеха», под псевдонимом «Левиафан», никаким приговором России, более того, она даже не тянет на полноценную чернуху: провинция у Звягинцева живёт, конечно, скромно и бедно, но тех, кто знаком с российским артхаусом последних десятилетий, этими экстерьерами точно не напугаешь: покойный Балабанов в «Грузе-200» нагонял жуть куда круче.
Скорее, «Левиафан» – это нечастый пример эталонного мизогинического кино, когда художник, с тщанием и трепетом, вскрывает то зло, что заложено в делящих с нами одно ложе и порой носящих наши рубашки существах.
Главная и, пожалуй, единственная героиня фильма – это, разумеется, Лилия. Никакой Мэр, никакой столичный адвокат Дмитрий Михайлович, никакой Коля тут и рядом не стояли. Лилия, как уже было сказано, выжигаема изнутри беспощадной ревностью.
Ни один из персонажей картины не имеет по-настоящему важной цели. Получить вместо шестисот тысяч компенсации три с половиной рублей, к чему стремится Николай и его бывший армейский дружок Дмитрий, это – не цель, а просто фраза в графе «мотивация», чтобы заполнить пустоту.
Аналогично и с местным Доном Корлеоне, который на пустом месте выдумывает проблему: дай мужику средние арифметические два миллиона – и забудь про этот геморрой, тем более что больше времени уйдёт на суды и пересуды, а строение в красивом месте сносить надо сейчас…
Итак, повторюсь, цель есть только у Лилии, и цель эта – получить долгожданное и совершенно надёжное доказательство того, что Николай любит её больше, чем сына от первого брака. Как это сделать?
Мужчина, по простоте натуры, стал бы суммировать знаки внимания: «Подарено букетов, колец, серёг – столько-то. Произнесено тостов и здравиц – столько-то. Отказано в посиделках с друзьями – столько-то. И после этого ты утверждаешь, что я тебя не люблю?»
Но женщина – это существо по природе драматическое. Ей чужды эти скучные пересчёты. Ей надо – весомо, грубо, зримо. Ей нужен «прыжок веры» - в кьеркегоровском или в ассасинкридском смысле.
И поэтому Лилия устраивает своему Николаю чудовищное, но исключительно эффективное испытание. «Если ты меня любишь, по-настоящему, до дрожи, до последней жилочки, ты простишь мне всё. Не просто «всё», а именно «ВСЁ»: я на твоих глазах с твоим лучшим и самым близким другом, когда рядом – твой сын, твои знакомые-приятели, когда ты должен, от горя и ярости, прямо меня там на месте порешить, пулю за пулей в уже затихшее тело вгоняя…»
И Николай это испытание проходит: как ни трудно простить шалаву, блядину, стерву, тварь, он её прощает. «Значит, любит!» – может законно торжествовать Лилия. Первая часть плана выполнена. Теперь вторая – разлучить с сыном.
Но Николай мальчика не отвергает, для него Роман по-прежнему дорог, и даже пробный шар насчёт ребёнка (смысл этого предложения: «Зачем тебе Ромка? Я тебе рожу – нашего, чтобы совсем мы стали как муж и жена») летит мимо цели: Николай сына не изгоняет.
Однако для Лилии компромисс невозможен. «Не хочешь сделать по-моему? Ладно, погоди, Коленька, я тебе такое устрою – ввек меня не забудешь». И Лилия бросается в бурные северные воды.
Здесь – развилка между телекино и артхаусом, важная для понимания жанровых различий. В телекино Лилия непременно бы выжила, чтобы, пройдя по грани между тем миром и этим, духовно переродиться и, покорной и просветлённой, вернуться к мужу и пасынку. Но артхаус презирает хэппиэндную сусальность, и потому Лилия гибнет, а Николай отправляется на пятнадцать лет за женоубийство.
На этом (Николай в клетке зала заседаний; судья зачитывает приговор) можно и заканчивать: ещё одному хорошему мужику дурная баба поломала судьбу, но Звягинцев, понукаемый Роднянским, вынужден продолжать, своими руками говнякая очень неплохую картину.
Проповедь в свежеоткрытой церкви, а потом уставленная автомобилями представительского класса стоянка, в которые рассаживается местная деловая и правительствующая элита, – эти ходы способны украсить какой-нибудь сетевой ситком вроде «Файны Юкрайны», но для режиссёра-золотогольваносца выглядят унизительно.
Но таких измен профессиональному призванию и чувству меры, по счастью, в картине не так много – наберётся минут на тридцать. Если кто надумает выпускать «Левиафан» для телевизионного показа, пусть проделает эту небольшую редактуру, как это уже было с вычищенными матерными репликами.
Это выглядит, конечно, забавно: губы актёров отчаянно блякают, но угадываемые слова не раздаются. По идее, такая варварская цензура должна раздражать, но эффект прямо противоположный: лишённый бессмысленной поминутной матерщины фильм Звягинцева смотрится гораздо лучше.
То же самое будет и в случае с метражом.
Tags: Кино
Subscribe

  • (no subject)

    Гейдар Джемаль до последних своих дней был способен произвести сильное впечатление – харизматичный, суггестивный, могучий, резкий, властный муж, с…

  • (no subject)

    О неизменности обычаев. Григорий Богослов не без горечи вспоминает о том времени, когда ему довелось быть епископом Константинопольским: «Не знал я,…

  • (no subject)

    На лекции блестящего Аркадия Малера, после двух часов пытания аудитории терминами «усия», «ипостась», «просопон», «субстанция», «онтологический»,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments