которая, раздумывая, как именно ей стоит самореализовываться, нацеливается на карьеру режиссёра, следует ознакомиться с мемуарами потенциальных коллег по цеху.
Но не в той их части, где они повествуют о премьерах в тысячных залах и невероятных овациях, а по изредка прорывающимся признаниям, показывающих, как оно обстоит на самом деле – в этом прекрасном кинематографическом зазеркалье.
Например, с книгой известного баловня судьба и многократного сталинского лауреата Григория Александрова, чья биография, по крайней мере, до начала 60-х годов прошлого века – это какая-то удивительная в своей щедрости сказка.
В 1927 году – к десятилетию Октябрьской революции – Сергею Эйзенштейну было поручено снять юбилейный фильм. Опыт работы с подобным материалом уже имелся – и у самого Эйзенштейна («Броненосец «Потёмкин» – это малый фрагмент не состоявшегося грандиозного эпика «1905 год»), и у молодого советского кино («Девятое января» Висковского, «Красная Пресня» от четырёх режиссёров, «Из искры пламя» Бассалыго).
Но проблема, как и во всех подобного рода проектах, заключалась в том, что дата премьеры уже назначена (в 1925 году это был декабрь – к 20-летию восстания на Пресне; в 1927, соответственно, 7 ноября), а конь ещё не думал валяться.
Отбор петроградской натуры состоялся в середине марта, съёмки стартовали в апреле и продолжались в течение четырёх месяцев. Эйзенштейн, не дожидаясь их завершения, уехал в Москву – монтировать, оставив за режиссёра своего ассистента Григория Александрова, которому досталось самое, пожалуй, неприятное – подчищать хвосты.
Итак, Эйзенштейн монтирует в Москве, пребывая, естественно, в крайне мрачном настроении, потому что исполинская по замаху картина (экскурс в историю Октябрьского переворота – от Февраля до штурма Зимнего со множеством остановок) упорно не хочет складываться, тем более что, помимо оэкранивания легендарных событий, Сергей Михайлович пытался экспериментировать с новым киноязыком.
Александров в Ленинграде гоняет двух операторов – Тиссэ и Нильсена – и пробивает городское начальство очищать всё новые и новые локации. Конечно, ленинградский пролетариат готов помочь в создании юбилейной картины, но даже у такого энтузиазма есть пределы.
Словом, день Григория Васильевича, тогда 24-летнего Гришки, расписан по минутам: днём организация и проведение съёмок, ночью – экспликации и раскадровки. Отключиться и передохнуть нельзя: во-первых, 7 ноября приближается с неотвратимостью Страшного суда, во-вторых, приехать ещё раз, чтобы доснять, не получится точно.
Фокус с картиной «Ленин в Октябре» Михаила Ромма, когда, уже после премьеры в Большом театре и запланированного и объявленного проката по всей стране, она была отправлена на доработку (заказчик потребовал включить эпизод с арестом Временного правительства) – по распоряжению Генерального продюсера и секретаря, тогда, в 1927-м, ещё не был известен: должно было пройти 10 лет.
И тут у Александрова – от стресса, перенапряжения физических и душевных сил – дико заболевают зубы. Причина этой внезапной боли понятна: организма бастует и требует передышки. По-хорошему надо взять на несколько дней бюллетень – и просто отоспаться, тогда боль пройдёт сама собой.
Но останавливаться нельзя: сроки, сроки, сроки… Что делает Александров, которому, напомню, только двадцать четыре года? Наскоро заскакивает к дантисту (это должно пройти очень быстро – за один короткий визит) и удаляет шесть оказавшихся несознательными зубов.
Покончив с внутренней контрреволюцией, Александров вернулся на площадку, чтобы, закруглившись со съёмками, тут же отправиться в Москву – помочь Эйзенштейну закончить монтаж «Октября».
В Москве, несмотря на то, что собрать ленту предстояло за пять недель, а последние четыре дня перед премьерой работали вообще без сна, получая по ходу поправки, предполагающие едва ли не полное перемонтирование всей картины, было уже легче…
У Григория Александрова кинематографическая карьера продолжалась, считая от «Дневника Глумова» до «Скворца и лиры», пятьдесят с лишним лет, а, если взять восстановление картины «Да здравствует Мексика!», то и дольше, однако, по его собственному признанию, самый ад был именно на съёмках «Октября».
Десятая муза – она такая: в качестве уплаты с творца не погнушается ничем – даже зубами.