по преимуществу малоповоротливая и громоздкая, в том, что касается исторической политики, обладает удивительной проворностью, добиваясь нужного результата в минимальное количество ходов.
Так, совсем недавно, буквально на наших глазах – в каких-то два касания – Кремль сумел угнать у отечественной оппозиции князя Владимира, который, повернись судьба иначе, мог стать той фигурой, вокруг которой началось бы формирование альтернативного исторического ряда Великих предков.
Достаточно было с высокой трибуну объявить Корсунь, где Владимир принял христианство, нашей национальной святыней, а потом предложить воздвигнуть великому князю памятник в Москве, чтобы тут же запустился механизм либерального отторжения, превращающего Крестителя Руси в ещё одного героя «ватного» пантеона.
Таким образом Равноапостольный князь – уже усилиями его гонителей из числа рукопожатной общественности, а, что особенно забавно, не государственной пропаганды – становился предтечей президента Путина, закольцовывая тысячелетие российской истории: от Владимира Святого до Владимира Таврического.
А между тем, при минимальной способности не вестись на нехитрые кремлёвские разводки и при самом поверхностном знакомстве с биографией князя, Владимир легко выламывался из назначенного ему великодержавного ряда, превращаясь в антипода длинной вереницы российских правителей, считая едва ли не с Андрея Боголюбского.
Во-первых, Владимир, выросший в Новгороде и оттуда же пришедший добывать киевский престол, буквально с младых ногтей должен был проникнуться новгородскими обычаями, впитав тамошний дух вольности и средневековой демократии.
Во-вторых, Владимир, вынужденный эмигрировать в Швецию, опасаясь репрессий со стороны старшего брата Ярополка, с самого начала своей самостоятельной политической карьеры установил тесные связи с европейскими державами.
В-третьих, Владимир отказался от национальной ограниченности, и, вместо того чтобы форсировать культ одного из местных языческих богов, закрепляя оторванность Руси от цивилизованного мира, как это было принято у московских царей и советских генсеков, сумел повернуть страну к одной из мировых религий.
В-четвёртых, совершив свой цивилизационный выбор, определившись с приоритетом
В-пятых, непростой путь Владимира к верховной власти был оправдан, потому что, ради
В-шестых, женитьба на византийской принцессе означала, что Владимир, став зятем константинопольского императора, входит на полных правах в тогдашнюю международную элиту, что, в переводе на современный язык, приравнивается к членству в «Большой восьмёрке»…
Словом, легко и непринуждённо из Владимира Святого получался Борис Ельцин Десятого века, причём Ельцин парадного извода – безо всех его многочисленных поражений и позорных эскапад, Ельцин, которого так не хватает отечественным либералам, чтобы приступить к плотной идейной осаде стихийного путинизма.
«Тысячелетие российской истории от Владимира Святого до Бориса Освободителя» – именно такую ревизионистскую программу мог развернуть оппозиционный класс в ответ на попытку Кремля приватизировать Крестителя Руси, его заслуги и наследие.
Но, когда отсутствует чутьё на символическое, когда нет воли и решительности перехватить повестку, остаётся только подъедать крохи с барского стола, участвуя в назначенном спектакле, где Кремль говорит: «Владимир – наш!», а оппозиция с чувством подхватывает: «Ваш, суки, ваш!»