Станиславу Говорухину идёт восьмой десяток, но слабости в режиссёрских руках не чувствуется совершенно: последний его фильм есть в полной мере продукт старой советской школы, когда картины старались сделать интересными прежде всего для зрителя и уже во вторую очередь – для фестивальных отборщиков.
Единственное, что следует сделать перед просмотром «Прекрасной эпохи», это убедить себя в том, что перед нами не экранизация повести Довлатова «Компромисс» (в титрах стоит предупреждающее «по мотивам»), но вещь сугубо самостоятельная – взгляд Говорухина на брежневскую эпоху, которую он знает совсем не по книжкам.
После этой нехитрой процедуры просмотр пойдёт как по маслу: можно будет расслабиться и перестать сравнивать книгу и фильм с очевидным разочаровывающим результатом: «Нас обманули: где Довлатов? Нет Довлатова!»
Главное, что есть Говорухин, и этого вполне достаточно, чтобы фильм, который лучше смотреть вдвоём с любимым человеком на любимом диване, а после обсуждать только что увиденное за чаем, непримиримо расходясь в оценках персонажей («Твой Лентулов – типичная сволочь!» «Но он же талант?» «Тем хуже: он – талантливая сволочь»), стал значимым событием в собственной зрительской биографии.
Всё, в таком случае, у Говорухина получилось? Отнюдь нет: преодолевая исходную фельетонность материала (согласимся: «Компромисс» – это, скорее, сборник анекдотов, мимикрировавший под повесть, за что и любим нами вот уже сколько десятков лет), Станислав Сергеевич, властно выправляя инвалидную фабулу, всё же окончательно победить оставленные Довлатовым лакуны и подлянки не смог.
По-хорошему, весь «Компромисс» следовало переписывать заново, подстраивая будущий сценарий под нужды экзистенциальной драмы о человеке, который не смог больше лгать и, понимая, что ему за это будет, отважился пойти до конца, потому что иначе – тошнит.
Естественно, при этом пришлось бы выбрасывать все прикольные истории, и составляющие прелесть «Компромисса», как уводящие в сторону от главной темы, которая про трагедию медленно задыхающегося неглупого журналиста, а не про малопонятный из сегодняшнего далёка сюр советской жизни.
Но такое обрезание, необходимое и вынужденное, ничего не оставляло от исходной повести, кроме места действия (время действия было, кстати, изменено), а потому Говорухин, как автор сценария, пошёл уже на свой «Компромисс», попытавшись соединить анекдот и драму.
Скрещение ужа с ежом, не слишком заметное на протяжении всей картины (что, называется, руки помнят), прорывается в финале, когда выясняется, что кино вот-вот закончится, а основного (постепенного преображения главного героя под воздействием обстоятельств) нам и не показано.
Лентулов весело и красиво жил, блудил, отказывался от серьёзных отношений и обязанностей, попадал в поле зрения милиции и КГБ, выполнял редакционные задания и рос как писательская единица, но всё это носило внешний характер, поскольку никакого фундаментального конфликта испытать ему не довелось.
Каким он приехал в Таллин, чтобы подхалтурить в местной газете, таким, собственно, он и уезжает. Почему уезжает? Потому что надоело на одном месте, пора рвать когти, тем более что здесь ничего не держит.
Предполагается, конечно, что отправляется навстречу тем великим книгам, которые ему предстоит написать в родном Ленинграде, но, глядя на лицо этого баловня судьбы, которого даже начинающийся алкоголизм не в силах сделать отталкивающим или жалким, в это верится слабо: у Лентулова всё будет хорошо, вопреки пессимистическому заглавию картины.
Это, пожалуй, единственная слабость «Конца прекрасной эпохи», слабость исключительно сценарная, которую, в общем, можно и нужно простить, потому что в остальном этот пробуждающий ностальгию фильм замечателен.