утраты Донецкого аэропорта актуализировала на Украине утихшую было тему, кто всё-таки виноват в том, что «киборги выдержали, не выдержал бетон». Естественно, на роль главного козла отпущения претендует начальник украинского Генштаба генерал армии Муженко, который в те драматичные дни лично управлял войсками в районе ДАП.
С Муженко, которому ставят в вину гибель примерно 60 военнослужащих и пленение ещё тридцати, требуют сорвать погоны и предать уголовному суду, подробно перечисляя его вины и просчёты.
Впрочем, пока эта движуха происходит впустую: президент Порошенко своего начгенштаба (который, кстати сказать, подчиняется ему напрямую, минуя голову министра обороны, что несколько странно с точки зрения единоначалия, но для политически нестабильного режима, пожалуй, правильно: у армии не должно быть одного вождя) не сдаёт.
Чем любопытна для нас эта соседская внутренняя свара? Тем, что позволяет ещё раз уточнить механизмы функционирования вооружённых сил в современном – социальносетевом, медийном – обществе.
Итак, ранняя осень 2014 года. Украинское наступление на Республики остановлено. Первые Минские соглашения подписаны. Согласно этим договорённостям, территория Донецкого аэропорта, который с весны контролировался Збройными силами, должна была отойти ДНР.
Но многомесячное сидение украинских военных в аэропорту, а также безуспешные попытки ополчения их оттуда выбить превратили ДАП в символ сопротивления, героизма и мужества. А раз это символ, то его сдавать ни в коем случае нельзя, и потому, вопреки договорённостям, украинцы остаются в аэропорту.
Если бы тогда президент Порошенко, у которого вот-вот должны были состояться парламентские выборы, проявил твёрдость и не пошёл на поводу у СМИ, раздувших этот в сюжет в едва ли не главное событие АТО, если бы общество, уязвлённое разгромом под Иловайском, не требовало немедленной компенсации – пусть и чистой виртуальной, трагического января 2015 года можно было бы избежать.
Но отступать никто не хотел: из той пропагандистской ловушки (на фоне обороны ДАП Брестская крепость, Севастополь и Сталинград вместе взятые – жалкое копошение; что может сравниться с этим Эверестом казацкого духа?) дороги назад уже не было.
И потому лишённый всякого военного значения аэропорт остался в руках украинцев. Т.е. как остался – поскольку все его линии снабжения находились в зоне поражения, гарнизон ДАП были, по существу, смертниками.
В случае малейшего обострения обстановки, они оказывались в полном окружении – без подкреплений, боеприпасов, еды, с лишёнными медицинской помощи ранеными, короче, обречённые на неизбежное уничтожение.
Иначе говоря, гарнизон аэропорта целиком зависел от доброй воли ополчения, тем более что и ротация в относительно мирные недели проходила под полным контролем ДНР: украинцев пропускали – после досмотра с лимитированным количеством снаряжения. Ситуация приобретала черты шизофреничности и имела два простых и ясных исхода.
Либо украинское командование, презрев соглашение о перемирии, проводит полноценную войсковую операцию силами расчётной бригады с артиллерийским и танковым усилением, чтобы, отбросив отряды ополчения на несколько километров к югу, полностью деблокировать аэропорт, который перестанет таким образом быть вклинившимся форпостом. Либо – эвакуировать весь гарнизон целиком, предварительно поставив в известность противника: «Мы уходим, не стреляйте».
Для первого варианта не было ни сил, ни средств: свежая бригада, способная вести наступление в условиях мегаполиса, когда пристреляна каждая развалина, в ВСУ отсутствовала как факт. Оставить аэропорт без борьбы тоже было нельзя: истерия по поводу героических киборгов, которых не сломали ни холод, ни обстрелы, ни русский спецназ, не думала останавливаться, общество и пресса длили этот подвиг, чтобы не смотреть в глаза реальности.
Когда боевые действия всё же возобновились, обречённость ДАП обозначилась с пугающей очевидностью. Генерал Муженко оказался в щекотливой ситуации крайнего, которому приходилось расплачиваться за чужой медийный банкет.
Приехав в район аэропорта с инспекцией, он был вынужден принять на себя командование и остаться: то, что назревала катастрофа, было понятно и без лишних пояснений, если бы Муженко вернулся в Киев, а потом пал ДАП, его бы непременно обвинили в дезертирстве.
Причём переход командования непосредственно к начальнику Генштаба в тогдашних условиях был, в общем, благом, поскольку это позволяло вычеркнуть несколько инстанций для согласования и непосредственно двигать войска.
Однако проблема заключалась в том, что двигать было нечего: Муженко пришлось импровизировать тем, что было, в условиях цейтнота: снабжение аэропорта де-факто прервано, деблокада невозможна, остаётся отправлять отдельные конвои в надежде продлить на несколько часов агонию гарнизона.
Муженко оказался в препоганой ситуации, когда он, военный, был вынужден решать политические задачи: удерживать уже потерянный аэропорт потому, что того требуют не оперативные соображения (перенос линии фронта на несколько километров к северу устойчивости украинских войск не угрожал), но общественное мнение, которое, поверив в киборгов, жаждало успехов.
Разумеется, выполнить эту политическую задачу Муженко был не в силах. Единственное, что ему оставалось, жертвовать своими подчинёнными – отправляя их в самоубийственные прорывы, как это произошло, например, с танкистами из 1-й бригады, когда из четырёх танков, ушедших в рейд, было потеряно три.
Наконец этот день пришёл: ДАП не только был занят ополчением, но и его утрата, после долгого потока успокоительных сообщений, оказалась признана украинской стороной. Муженко вернулся в Киев, а в медийной среде началось разбирательство, кто виноват в том, что распиаренный украинский Дом Павлова обернулся сливом.
Злодей нашёлся быстро, тем более что формально всё было верно: во-первых, Муженко несёт ответственность как начальник Генерального штаба, во-вторых, как непосредственный руководитель боёвых действий в секторе «Б» («Аэропорт сдали?» – «Сдали». – «Кто там в тот момент главным?» – «Муженко». – «Больше вопросов не имею»).
Однако, наряду с формальной, есть и неформальная вина, и размер её ничуть не меньше; но ни украинское общество, ни украинские СМИ её не спешат признать, предпочитая ограничиваться одним Муженко, который попал под раздачу и отдувается за всех разом.
Боюсь, на его месте даже Наполеон Бонапарт имел бы бледный вид: противостоять давлению политиков, журналистов и неравнодушных граждан куда сложнее, чем громить врага.