была для императора Александра I очень не простым временем. Помимо естественных трудностей внешнеполитического характера, молодой государь переживал резкое охлаждение подданных, которые, после ряда чувствительных военных поражений, умерили свой восторг по поводу «Ангела на троне» и вообще позволили себе дерзостное вольномыслие.
Началось всё с Аустерлица, пиком же стал Тильзитский мир, заключавшийся в крайне нервной обстановке не только полного разгрома на поле сражения и невозможности далее сопротивляться, но и завышенных народных ожиданий по поводу этой войны.
Правительственная пропаганда, возбуждая патриотический гнев, представляла предстоящую борьбу с Наполеоном не столько конфликтом по поводу конкретных шкурных интересов, но великой битвой добра со злом и, в какой-то степени, последним боем человечества перед концом света.
Священный Синод, заменявший в доэлектрическую эпоху массовые медиа и являвшийся аналогом нынешних федеральных каналов, в своём «Увещевании к православным христианам», т.е., по сути ко всем гражданам страны, обладающим политической значимостью, говорил об императоре французов с яростью чисто михаиллеонтьевской: «Эта тварь, сожжённая собственной совестью, от которой и благость Божия отступила! И желает он с помощью помощников злодейства его, иудеев, похитить священное имя Мессии…»
Понятно, что таким образом накаченное общество с трудом приняло бы и весть о поражении русской армии, втором подряд после Аустерлица, и уж тем более – резкую перемену курса, когда император Александр не только не ломал шпагу среди окруживших его басурман, но, напротив, лично встречался с «тварью, сожжённой собственной совестью», в приватной обстановке, обменивался наградами и заключал стратегический союз.
Сейчас, два века спустя, правильность действий Государя не вызывает никакого сомнения: имея на руках две войны на окраинах Империи и угрозу вторжения победоносной армии Бонапарта в пределы России, которой только что покорились и Вена, и Берлин, и вообще никогда ещё французский солдат не забирался так далеко на восток Европы, – ничего не оставалось, кроме как выгадывать наименее унизительные условия мира.
Но русское общество, распалённое пропагандой и разозлённое неудачами, не забывшее славных и совсем недавних побед Суворова и Ушакова, негодовало. Причём это негодование не останавливалось на злой констатации («Александр всё слил»), но шло гораздо дальше – вплоть до конкретных кадровых выводов.
Тогдашнее требование импичмента и гаагского трибунала выглядело следующим образом: Александра следует раскороновать, престол представителям мужской линии, вследствие хилости их натуры (брат Константин) и малолетства (братья Николай и Михаил), не передавать, вдовствующую императрицу Марию Фёдоровну и императрицу действующую Елизавету Алексеевну к власти, по слабости характера, не допускать, а бразды правления вручить сестре императора – Екатерине Павловне, единственной из всей семьи, у кого – бабкины гены…
Как известно, этот смелый проект не осуществился, Александр корону сохранил, но досталось это ему дорогой ценой – прежде всего психологически. Разлад с подданными, не понимающими его манёвров и скифской тактики заманивания противника, он переживал тяжело, но – такова судьба любого правителя, вынужденного вести долгую интригу, – публично объясниться не мог и потому был вынужден изливать горечь в частных письмах.
Вот что он, например, сообщал матери накануне своего отъезда в Эрфурт, где должно было состояться второе в его жизни свидание с Наполеоном, свидание, которого он, разумеется, не хотел, но избежать не мог, потому соотношение сил было отнюдь не в пользу России: в те годы великий француз был на вершине своего могущества.
«Наши интересы последнего времени заставили нас заключить тесный союз с Францией… Если Провидение определило падение этого колоссального государства, сомневаюсь в том, чтобы оно могло быть внезапным, но, даже, если это произойдёт вдруг, было бы благоразумнее подождать этого падения и тогда только принять меры… Признаюсь, мне тяжело видеть, что, когда я имею в виду только интересы России, чувства, которые составляют действительную силу моего образа действий, могут быть так непонятны».
Время – и очень скоро – подтвердило правоту Государя: высоко взлетевший Наполеон был низвергнут, русская армия вошла в Париж, и уже Александр Франции, а не Бонапарт России устанавливал государственный порядок – конституционную монархию, совершенно не спрашивая мнения жаждавших полного реванша вернувшихся в оккупационном обозе Бурбонов.
Вы спрашивали, как выглядит «Хитрый план Путина»? Примерно так он и выглядит: «Если Провидение определит…» А пока – ждать и готовиться ко второму раунду схватки, как это делал Александр в 1808 – 12 годах.