«Викинг». Споры вокруг этой замечательной картины, споры горячие, свирепые, до скрежета зубовного, очередной раз демонстрируют тот прискорбный факт, что российская публика категорически разучилась воспринимать произведение искусства как послание, как высказывание с помощью выстроенного ряда образов, но требует сугубой буквальности, не желая напрягаться мозговой извилиной. Какой главный упрёк выдвигается создателям «Викинга»? Эти негодяи посмели осквернить память о дохристианской Руси, о раннем нашем государстве, которое, мол, не было бедным и грязным, но, напротив, поражало могуществом и довольством. Не вдаваясь в споры по поводу того, как на самом деле выглядел Киев и иные стольные города Русской земли в последней четверти Десятого века, хочу заметить, что, для восприятия фильма Кравчука эти обстоятельства не имеют никакого значения, ибо «Викинг» – это не воссозданный с помощью актёров выпуск документального сериала про Средние века, но история о духовном преображении человека, когда это преображение не остаётся только фактом его биографии, но и определяет судьбу его потомства на протяжении тысячи лет. Проще говоря, планируя картину, Кравчук столкнулся с естественной необходимостью передать зрителю то ощущение колоссального разрыва с языческим прошлым, которое стало следствием принятия князем Владимиром христианства. Как это можно сделать, если никаких иных средств, за исключением визуальных, у режиссёра нет, а давать – в закадровом тексте или в монологах персонажей – прочувствованные сообщения, что, после крещенской купели «все мы будем не те», совершенно бессмысленно, поскольку, не подкреплённые картинкой, эти сообщения станут восприниматься как словесный шум? Единственный способ – это сыграть на визуальном контрасте между тем, как выглядели, во что были одеты, в каких хороминах жили русичи до судьбоносного решения, и какой стала Русь в момент крещения. Таким образом, главной сценой фильма оказывалась финальная – когда сотни киевлян, под водительством греческих иереев, окунаются в Почайну, принимая жизнь вечную, но ощутить масштаб и значение этой сцены, к которой Кравчук ведёт нас с первой минуты, можно лишь тогда, когда прежде, в течение двух часов, будешь бродить в кровавой грязище языческой Руси, пытаясь вырваться из этого бесконечного кошмара вменённого смертоубийства и не вырываясь, потому что дохристианский социум, запертый в цикличности, такого выхода не предполагает. Второй серьёзный упрёк «Викингу» заключается в том, что в картине смазана духовная эволюция Владимира, который был совершенным сыном своего века и вдруг переродился. Напротив, Кравчук сумел каким-то удивительным образом показать это чудо перехода из одного состояния в другое. Почему Владимир уверовал – вопреки собственной воле, ведь поначалу планы были его совсем иными: по-быстрому креститься и бежать встречать базилевса, который не мог выдать за язычника замуж свою сестру, а породниться с императором ромеев для Владимира было важно, чтобы укрепиться на киевском престоле, поскольку ни один князь из Рюрикова дома не достигал прежде таких высот? Потому что, впервые в жизни, он, исповедуясь греку, увидел собственную жизнь. Владимиру поднесли зеркало, и тот, кто там отразился, был настолько отвратителен, настолько мерзок, что князь не мог не ужаснуться: «Неужели это всё я?» И первая же попытка рефлексии сломала весь прежний душевный склад Владимира, который оказался совершенно беззащитен против впервые очнувшейся совести, совсем по слову поэта: «вдруг у разбойника лютого», в нашем случае, у князи киевского. Соответственно, «Викинг» – это никакое не историческое (сосредотачиваясь на этом измерении, пропадает вся прелесть картины), но именно что религиозное кино, упакованное в жанровую обёртку для того, чтобы широкая аудитория, которую может напугать открытое объявление авторских целей, отправилась на сеанс. Судя по прокатным результатам, аудитория наживку проглотила. Кроме того, «Викинг» – это ещё и представление Владимира в его подлинных масштабах. Когда читаешь «Повесть временных лет», биография князя разворачивается как могучий неостановимый поток побед и триумфов. Кажется, что так и должно быть у Равноапостольного государя, заложившего основание тысячелетней державы. Но «Викинг», показывая Владимира сомневающимся, проигрывающим, ставящим всё на карту в неверной надежде сорвать большой куш, демонстрируя, насколько всё висело на волоске, насколько всё зависело тогда от одной жизни, превращает князя в какую-то совершенно фантастическую по своей значимости фигуру русской истории. И памятником этому исполину оказывается фильм Андрея Кравчука «Викинг».