особенно, когда это касалось вопросов, связанных с обороной страны, находилась в очень стеснённом положении. Дело в том, что развитие таких сложных образований, как системы вооружения, не может происходить в вакууме, но есть производная трёх факторов: вызовы времени, состояние собственного военно-промышленного комплекса и зарубежные искания, о которых так или иначе становится известно.
Без понимания все этих трёх факторов не может быть ясной картины развития той или иной конкретной отрасли, чья эволюция, в таком случае, есть череда хаотических решений, проектов и, следовательно, достижений: «Как вы создали этот шедевр?» «Сами не знаем, просто получилось».
Чем была вызвана эта скованность, догадаться несложно. Советское государство, которое аттестовалось как передовой социальный и политический строй, обязано было быть столь же передовым и в сфере технического прогресса.
Т.е. советским конструкторам и инженерам мало было просто создавать добротные изделия, эти изделия должны были быть сотворены в отрыве от остального мира, без использования чужого опыта и наработок, исключительно своим собственным талантом.
Следствием этого оказывалась жёсткая внутренняя цензура, когда подлинная история той или иной оружейной отрасли сопровождалась множеством лакун, искажающих не только фактологию, но, порой, и логику развития.
Это легко можно обнаружить даже в такой обстоятельной книге, как «Советское стрелковое оружие» Давида Болотина, монографии по-настоящему незаурядной, справедливо претендующей на энциклопедичность.
Болотин – и в этом его заслуги несомненны – не ограничивался лишь пересказом отчётов об испытаниях и прочих бюрократических формуляров, но попытался выйти на персональное измерение, собрав и систематизировав сведения о биографиях наиболее известных конструкторов, заставив тех в частных письмах сообщать о себе анкетные данные.
Да и вообще советская оружейная отрасль, которой досталось весьма скромное наследство (из трёх производимых накануне Первой Мировой войны образцов иностранное происхождение было у двух), сумела всего за несколько десятилетий объективно стать одной из ведущих в мире, закрыв все значимые позиции, т.е. избавив страну от необходимости импорта вооружений.
Это было действительно выдающееся достижение, которое не требовало каких-либо подкреплений в виде умолчаний об использовании иностранного опыта, но перестраховочный инстинкт брал своё, и даже такой умудрённый человек, как Болотин, не рискнул раскрыть увлекательную и драматичную картину того, как на самом деле создавалось советское стрелковое оружие.
И это весьма прискорбно, поскольку даже на самый неопытный глаз, эволюция этой отрасли пестрит загадками и неясностями. Нет, я сейчас не о вечном споре по поводу автомата Калашникова (оригинальный – украл у немцев), есть другой пример – не столь громкий, но тоже любопытный.
В начале 1942 года, подводя итог нескольких месяцев войны, армейское руководство поставило перед конструкторами задачу создать новый пистолет-пулемёт – с учётом накопленного опыта боевого применения оружия этого класса.
В конкурсе участвовало несколько проектов, в том числе и проект Георгия Шпагина, представлявшего собой модернизацию тогда ещё не ставшего легендарным, но уже бывшего основным пистолетом-пулемётом Красной Армии ППШ.
Первый этап отбора завершился 5 марта 1942 (дата указана не случайно), армейцы представленную Шпагиным модификацию, включавшую съёмный приклад, забраковали. Второй этап назначили на апрель.
Таким образом, у конструкторов на подготовку было чуть больше месяца. В апрельском состязании Шпагин участия не принимал, работая над новым своим проектом, условно названным ППШ-2. С ним конструктор вышел на испытания в конце мая.
Те, кто знаком с историей проектирования стрелкового оружия, должны были бы предположить, что этот новый ППШ-2 в общих чертах напоминал предыдущую модель. И действительно, конструкторы, раз найдя удачную схему, неохотно изменяют ей, справедливо полагая, что в таком непростом деле, как создание оружия, шарахания излишни.
Старший товарищ Шпагина Дегтярёв, например, переходя в конце 20-х от проектирования ручного пулемёта к созданию пистолета-пулемёта, мудрить не стал и на первом своём образце разместил дисковый магазин сверху – точь-в-точь как на ДП-27, потом компоновка стала другой, но это – потом.
Шпагин же изменил схему своего пистолета-пулемёта полностью, в его ППШ-2 не было ничего от ППШ-41, и если говорить о внешнем виде, то ППШ-2 напоминал германский «Штурмгевер-44» только без газоотводной трубки.
Отказаться от проверенной годами компоновки, по которой были созданы не только ППШ-41, ППД-40, ППД-34, но и кайзеровский МП-18 и все его клоны, рискнуть применить совершенно новую схему, которая непременно будет сырой и требующей длительной доводки, и всё это за какие-то два с небольшим месяца, в условиях военной суматохи, когда не хватает ни материалов, ни кадров, – отважиться на это должен был либо безумец, либо гений.
Шпагин не был ни тем, ни другим; скорее всего, в качестве печки, от которой он плясал, был выбран уже существующий пистолет-пулемёт. Моё предположение, основанное исключительно на внешнем сходстве, состоит в том, что таким образцом стал французский MAS-38, который использовался Вермахтом после капитуляции Франции в 1940 и мог попасть в качестве трофея бойцам Красной Армии, передавшим его для дальнейшего изучения.
Разумеется, Болотин ни о чём подобном не говорит, он даже не ставит вопрос о том, как Шпагин сумел за два месяца соорудить пистолет-пулемёт, полностью расходящийся с тем, чем конструктор занимался прежде: представил – и представил, не будем вдаваться в детали, главное, что на вооружение ППШ-2 не приняли, в конкурсе его обошёл пистолет-пулемёт Судаева.
Причём, если Шпагин воспользовался чужим, никакого криминала в этом нет: идёт тяжелейшая война и сейчас не до соблюдения авторского права, всё, что способствует победе и сохранению жизни наших солдат, должно быть использовано, тем более нельзя брезговать удачными образцами – перенимать и копировать, копировать и перенимать.
Однако боязнь бросить тень и непосредственно на Шпагина, и на советскую оружейную отрасль в целом («Ах, мы не можем сконструировать сами, ах, это плагиат!») вынуждает Болотина к недомолвкам, которые затемняют подлинную историю создания отечественного стрелкового оружия.
В конце концов, проектирование, и читатель это прекрасно понимает, шло не в безвоздушном пространстве: смотрели, как у вероятного и реального противника, изучали, примеривались, обогащались, чтобы потом делать своё – делать лучше.
И Болотин тоже понимает, что читатель его не дурак, не может не понимать, но продолжает играть в навязанную игру, подрывая доверие к своей книге и готовя почву для прихода ревизионистов и будущей горячке по поводу автомата Калашникова.