Денис Чукчеев (chukcheev) wrote,
Денис Чукчеев
chukcheev

Categories:
Когда сейчас
погружаешься в биографию Габдуллы Тукая, не просто выдающегося татарского поэта, но и одного из родоначальников современной национальной литературы, то самые волнующие, самые пронзительные страницы обнаруживаешь не в её запеве, когда маленький Габдулла, оставшись круглой сиротой, переходил от одних приёмных родителей к другим, сменив таким образом то ли три, то ли четыре семьи, но куда более поздние – финальные.
Сейчас, представляя масштаб фигуры Тукая и его значение для развития татарской культуры, просто невозможно представить, что в 10-х годах ХХ века в Казани жил свой фактически Пушкин, который – на глазах у восхищённой публики (известность Тукая, как и известность молодого Пушкина, состоялась в считанные годы) – уверенно и скоро умирал от туберкулёза.
Это с трудом укладывается в голове: впервые за столетия у народа появляется свой оригинальный поэтический гений, причём гений – народный, не узко элитарный, его знают, почитают – и спокойно наблюдают, как он сгорает от чахотки, не дожив двух недель до двадцати семи лет.
Такое отчасти можно было понять, если бы смерть открыла заветный сундук с рукописями неизвестного прежде таланта, который творил исключительно для себя и, игрой случай, оказался открыт для современников и потомков…
Но, чёрт возьми, Тукай, по воспоминаниям, худой и жёлтый, доходил на ваших же глазах, и ни у кого не отыскалось воли и лишней сотни рублей, чтобы в принудительном порядке отправить поэта на юг – только бы он смог протянуть ещё несколько лет!
Я бы ещё мог долго осыпать упрёками казанских слепцов, упустивших своё национальное достояние (ответные претензии по поводу того же Пушкина справедливы лишь отчасти: против трагического стечения обстоятельств бороться труднее, чем против систематического недуга, который и не собирается скрываться: диагноз на лице), если бы не внезапно пришедшее прозрение.
Смерть Габдуллы Тукая в апреле 1913 года – это, с одной стороны, непоправимая потеря для говорящих на татарском языке, но, с другой стороны, даже в этой безнадёжной и непоправимой утрате можно разглядеть повод для утешающего примирения.
Как ни жестоко это прозвучит, но Тукай, творивший в более сложную и коварную эпоху, чем его российский аналог, повинуясь какой-то неведомой нам интуиции поэта, подгадал, пожалуй, самый точный момент для своего ухода, сумев избежать множества соблазнов и опасностей.
Что это были за опасности? Разумеется, политического характера. Россия стояла накануне великого перелома, в ходе которого приходилось определяться по такому количеству вопросов, не оставлявших для публичного человека лазейки к отступлению, что пройти через эти годы без бросающих, для того или иного режима, на репутацию тень поступков было совершенно не вероятным.
Грубо говоря, Тукаю, останься он жив, пришлось бы определяться по поводу: Мировой войны (империалистическая или Отечественная; либо сначала Отечественная, потом империалистическая); свержения монархии (тут просто – Тукай был, несмотря на отдельные реверансы в сторону трона, прореспубликански настроен); Временного правительства (поддержка Керенского или же, напротив, отторжение с самых первых дней); Октябрьский переворот (за большевиков сразу; за большевиков – через горнило сомнений; отторжение большевиков); Учредительное собрание (за разгон и Советы; против роспуска; взаимоотношения с его многочисленными осколками – например, поволжским Комучем); местные татарские баталии (Забулачная республика и вообще внебольшевистский автономизм; белые в Казани); искушение исламского социализма (Тукай – выходец из духовного сословия, потому такая проблематика (лигатура лучшего из мусульманства и социальной инженерии) ему вряд ли была бы чужда)…
Словом, даже самого приблизительного очерка достаточно, чтобы понять, что Тукаю во второй половине 10-х годов пришлось бы идти по сплошному минному полю, когда общероссийская повестка драматически сплетается с региональной спецификой, причём любой неверный шаг (топил за Керенского, например, и не перестроился вовремя) мог иметь значительные последствия: новой власти (что белой, что красной) было не разбирательств.
И это ещё мы не учитываем резкий, независимый, конфликтный характер самого Тукая, который вряд ли бы стал маршировать вместе с прочими левыми художниками, убедившими себя необходимости подчиниться революционной дисциплине – ради победы и будущего торжества.
Тукай был максималистом и закрывать глаза на трудности переходного периода, связанные не только с материальными лишениями, но и прямым вторжением надзорных органов в сферу творчества (буржуазные свободы – это пережиток прошлого, нынче время для иных песен), вряд ли согласился.
А уж если бы он рискнул эмигрировать (в чём нет ничего удивительного: даже вполне себе пролетарский писатель Максим Горький дал-таки слабину и покинул родину), то, в таком случае, судьба его наследия оказалась бы совсем печальной: тотальное изъятие на десятилетие и возвращение из небытия на рубеже 80-90-х, когда его книги могли составить интерес лишь для узкого круга интеллигентных читателей на татарском языке.
Подводя итог. Если бы Тукай, благодаря заботе поклонников, пережил 1913, не превратившись тем самым в классического поэта и национальную гордость, чья политическая биография была чиста и не запятнана уклонами и шатаниями, то весьма велика вероятность того, что его имплементация в новую советскую татарскую культуру проходила бы с явными затруднениями.
Эти затруднения могли иметь меньшую степень (если бы Тукай идеально исполнил идейную эволюцию в период 1914 – 1920, совпав с генеральной линией большевистской партии), могли иметь большую (отъезд из России и, например, борьба за свободную страну Идель – без москалей и коммунистов).
В любом случае, того культа (вполне заслуженного), который существует вокруг Тукая сейчас, очевидно не сложилось бы, и это стало бы однозначной утрата для татар.
Tags: Этника
Subscribe

  • (no subject)

    Максима «Бойтесь своих желаний: они могут сбыться» ещё раз подтвердилась, теперь уже кровавым и трагическим образом в истории Анастасии Ещенко,…

  • (no subject)

    Фильм «Горькая луна», который можно было бы истолковать как проповедь гуманизма, в действительности хорош иным, ибо на его примере барышни, из числа…

  • (no subject)

    Патриархальные ценности сейчас, сообразуясь с духом времени, принято третировать, но, если присмотреться, настолько уж они ужасны, как о том любят…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments