Чем отличается настоящий художник от ненастоящего? Настоящий рассказывает только о том, что он знает, и делает это – честно, безжалостно и очень точно. Именно таким художником оказывается режиссёр картины «История одного назначения» Авдотья Смирнова, продолжающая своё долго экранное исследование, посвящённое судьбам российской интеллигенции.
На сей раз перед нами её либеральный, высококультурный и высокостатусный сегмент, в котором Авдотья Алексеевна разбирается, пожалуй, как никто другой, ибо сама – происходит оттуда, а значит, разделяет все родовые особенности выплеснувшей её среды.
Именно в таком разрезе и следует воспринимать «Историю одного назначения», поскольку вся иная интерпретация разлетается как карточный домик под ураганным ветром. Нарисованная Смирновой пореформенная Россия не то что не имеет сходства с оригиналом, она не тянет даже на карикатуру – пусть и несправедливую, но ухватывающую суть.
Каждая реплика, каждая сцена, каждый эпизод, каждый персонаж, каждый поступок вопиёт с экрана: это – ложь, ложь, ложь. Сословная, как любят говорить, полуфеодальная страна не была и просто не могла быть тем странным обществом разливанного панибратства и тотального хабальства, которое Смирнова пытается изображать.
И дело не в клевете на прекрасную Россию эпохи Великих реформ, отражённую в русской классике (время действия картины – лето 1866; это, на хронометре нашей литературы, между «Преступлением и наказанием» и «Идиотом»), сам поток льющегося с экрана фальшака оскорбляет зрительский разум.
Но это – если подходить к «Истории…» как к работе, опрокинутой в прошлое. На самом же деле, фильм Смирновой посвящён современности, точнее, тому её фрагменту, где продолжается давний спор между консерваторами и либералами по поводу природы и назначения Российского государства.
Смирнова делает свой фильм с намерением показать правоту либералов, выбирая для этого предельно удобный в смысле аргументации кейс. Некий рядовой Шабунин ударил в порыве гнева по лицу своего ротного командира. Шабунина военно-полевой суд – согласно действующему на тот момент законодательству – приговорил к расстрелу. Приговор привели в исполнение.
На первый взгляд, консерваторам тут ловить нечего. Несоразмерная жестокость наказания проступку не оставляет шансов на защитительную аргументацию: бить своего командира можно, расстреливать за этот бунт против существа армейского порядка нельзя.
Жизнь человека (Шабунину изобретается замысловатая биография: бастард с мессианскими претензиями, несостоявшийся Христос в тульской глубинке) по определению выше соображений общего блага и государственной пользы.
Однако – и в этом величие Смирновой как художника, который, даже защищая идеологически верный месседж, не может обманывать самого себя – в какой-то момент в картине случается полная, что называется, зрада и всё оказывается перевёрнутым с ног на голову.
Либеральная группировка персонажей, выражающая лозунг гуманизма без берегов и вообще прогресса любой ценой, у которой в фильме практически нет конгениальных оппонентов (носители государственнической идеи изображены либо приспособленцами, либо истуканами, либо древними старцами), при ближайшей с ней знакомстве производит резко отталкивающее впечатление.
Либералы – глупы, лицемерны, двуличны, подлы, развратны. Они слабо разбираются в российских реалиях, которые намерены категорически переменить, осчастливив подопытное население. Их единственная настоящая цель – аплодисменты (сейчас бы сказали «лайки») такой же продвинутой публики, ради которой они готовы на любые эффекты, на любые жесты и демонстрации.
Либералы отличаются врождённым правовым нигилизмом. Закон, который вообще суров и предназначен не к удовольствию, но к удержанию человеческих страстей в жестокой узде, отвергается ими в качестве «плохого».
Иначе говоря, они принимают только те государственные установления, которые им нравятся. Те же, которые не симпатичны, можно третировать и отвергать, и не думая об обязанности гражданина к повиновению.
Если же легальный путь для них оканчивается неудачей (Шабунина в ходе открытого, гласного, состязательного процесса оправдать не удалось, хотя демагогическая речь графа Толстого оказалась составлена в лучших традициях этой бьющей на чувства риторики; в двух словах: «Звыряче побытя»), они тут же включают свои связи на правительственном верху.
На этот раз связи, по каким-то причинам, не помогли, хотя вероятность Шабунину избегнуть смертной казни с заменой её, например, вечной каторгой существовала, но сам подход характерен: если эти верные царю и престолу чинуши будут и дальше упрямиться, напишем тётке-фрейлине
Но либералы, пляшущие у подножия пробуждающего вулкана, совершенно не хотят слушать тех подземных толчков, которые через пятьдесят лет и один год снесут их хрупкий мир. Главного борца с российским Левиафаном, графа Толстого, это проклятое и кровавое государство не просто охраняет, оно о нём предельно внимательно заботится, используя всю свою, как оказалось, не столь великую мощь.
То, что граф Толстой может проводить свои сельскохозяйственные эксперименты в обширном имении, в перерывах между сочинением романом, права на которые остаются за ним, а не валяться на усадебном пороге с перерезанным горлом рядом с телами детей и супруги, не есть следствие соблюдения графом Толстым евангельских заветов.
Это всего лишь производная от существования жандармского ротмистра, полицейского урядника, армейского полковника и коронного судьи в конкретной Тульской губернии, редкая цепочка плотин на пути крестьянского хаоса.
Но дееспособность государства, главный фундамент которого – Вооружённые силы – старательно размывается уничтожением безусловной дисциплины (командир есть лицо абсолютно неприкосновенное), для Толстого и компании есть данность.
Государство всегда выполнит свои обязательства, а значит, я за своё имущество и семью могу быть совершенно спокоен, потому продолжу с наслаждением шатать устои: здание Российской Империи мне ведь на голову не упадёт.
Итак, Авдотья Смирнова, скорее всего, неожиданно для себя сняла консервативное, обличительное, поразительное в своей раскованности кино. От лица русских ватников огромное ей за это спасибо.
Такие проговорки дорого стоят.