«Заново родиться». Спектакль Александра Петрова в театре Ермоловой оставляет исключительно положительное впечатление – несмотря на несколько незначительных помарок. Во-первых, эмоциональный график следовало бы составлять более замысловато, не начиная прямиком с повышенных тонов, когда, кажется, что кульминация уже состоялась и пора двигаться к гардеробу. Во-вторых, пропорцию между стихами В. Маяковского и А. Петрова можно было бы сдвинуть немного в сторону Владимира Владимировича: при всей важности для русской культуры поэзии Петрова, пока уравновесить эти две звезды стихотворного цеха не получается. В-третьих, оммаж любимому мэтру стоило бы ограничить одним монологом; когда же на протяжении всего действа звучат не просто интонации молодого Меньшикова, но буквально его голос, который ни с чем нельзя перепутать, это и умиляет и отчасти разочаровывает: Петров уже сам по себе значимая культурная единица, чтобы кормиться с чужой, пусть и великой руки. В остальном же всё – прекрасно: живо, ярко, изобретательно, волнующе, трогательно, талантливо, с огромным вложением труда, энтузиазма, бесконечной веры в свои силы и свой успех. Словом, спектакль состоялся. Однако главный интерес «Заново родиться» (прошу прощения, что пишу привычным русским языком – без хэштегирования, как это сделано в оригинале) в ином. Петров, скорее, по наитию, чем целенаправленно предлагает собственную интерпретацию такого привычного явления, как любовь, достигая в этом буквально космических высот. Если верить Петрову (и маячившему за его спиной Плотину), человеческая любовь подобна Мировой душе (или, что более точно, душе космоса), которая, сталкиваясь с находящейся на периферии сущего материей, придаёт той смысл, форму и бытие. Точно так же и мужчина (нет подразделения на мужскую/женскую любовь; любовь – сугубо мужской атрибут), причём всякий мужчина, обнаруживший в себе эту способность, которая превращает его тем самым в творца и поэта, обратив своё внимание на скопление человеческой плоти, до того не различимой, выделяет в этом скоплении нечто, которому предстоит обрести индивидуальность. До встречи с мужчиной-поэтом никакой индивидуальности, особости, личности, наконец, и у этого сгустка плоти с воспроизводящими функциями, разумеется, не было. И только поэт – направлением своего влечения и силой своей любви – открывает это, но не для сгустка плоти, с которым, в общем, ничего не происходит, ибо его пассивная, страдательная природа остаётся прежней, но для себя, а вслед за тем и для космоса, одна из частей которого оказалась выхваченной из безликости материального и приобрела уникальность и неповторимость: та, которую полюбили. Соответственно, драма любви конгениальна драме Мировой души, которая не способна до конца справиться с тёмной сутью материи: женщина, на которую проливается поток мужской преображающей энергии, остаётся в себе тем же до-индивидуальным, без-личностным, не-различённым существом. Ответный отклик, порыв навстречу, выход за коллективные пределы оказываются для женщины невозможными. Луч не отражается, но затухает, рано или поздно угасая совсем. Поэт, как и его великое альтер-эго, обречён на финальное одиночество: предмет любви низвергается в ту копошащуюся жижу, из которой некогда был извлечён. Впрочем, по счастью для Петрова, женская часть аудитории, которая составляла, наверное, процентов семьдесят от личного состава, этот дерзкий и вызывающий посыл не считала, не уловила ни единой мизогинной ноты и приняла «Заново родиться» чрезвычайно сердечно. И это – ещё одно проявление исключительного качества спектакля, в котором каждый сможет найти своё: и соматик, и пневматик, буквально «любой человек, молдаванин, женщина, не важно».