с испытываемыми широкими массами чувствами национальной исключительности, сопровождавшаяся старательным шельмованием шовинизма и прочего джингоизма, была, пожалуй, неизбежна: после 1945 требовалось назвать соблазнивших народы демонов и публично их выпороть.
Однако развитие человечества и его объективные потребности вступают в непримиримое противоречие с насаждаемой идеологией всеобщей ровности и незаметности народов, ибо, когда самодеятельных, суверенных наций на планете насчитывается два-три десятка, объяснять, чем именно мы ценны для мировой истории и культуры, особо не надо: когда вокруг сплошные колонии и полуколонии сохранение независимости – уже великая заслуга.
Сейчас же, с приближением членов ООН к двум сотням, ситуация естественным образом обостряется. Стран всё больше, они всё мельче, различить новое государство, спрятавшееся где-то между Эквадором и Экваториальной Гвинеей, всё труднее.
Потому технология отбора того, что можно будет позиционировать как национально исключительное, рано или поздно пробьёт себе дорогу – вопреки либеральной цензуре, которая склонна видеть во всём не мондиалистском возрождение гитлеризма.
«Наша нынешняя столица старше Рима», «на нашем языке сплошняком говорят от Рио-Гранде до Магелланова пролива», «наша династия существует с Ликурговых времён без перерыва», «придуманный нами галстук стал универсальным аксессуаром» – это всего лишь заготовки, по которым можно понять, как именно станут развиваться события.
Но в том, что развитие двинется именно в этом ключе, никаких сомнений нет: достаточно посмотреть на мучения свежесозданных государств, которые мечутся в поисках собственного предназначения.