всей циничности данного замечания, нельзя не согласиться с тем, что, выдавливая Константина Крылова из публичного пространства, обрезая ему всяческие возможности для выхода на широкую аудиторию, уничтожая его как политического деятеля, власть, с точки зрения собственных интересов, поступала верно.
В чём была главная опасность покойного Крылова? В мощи и магнетизме его личности, которая стоила всех так и не открытых ячеек создаваемой им Национально-демократической партии. На первый взгляд, не так много («Сколько у Папы дивизий?»), но если чуть разобраться, то более чем достаточно.
На чём строятся претензии либерального лагеря, перед которыми так или иначе пасует Российского государство? Да, количественно мы – ничтожно, преодолеть пятипроцентный барьер для наших движений, без бесстыдных вбросов со стороны администрации, нам невозможно.
Но наша ценность – не количественная, а качественная: мы – буквально соль земли, самая образованная, передовая, современная, знающая часть России, которая в силу такого интеллектуального превосходства предназначена править в стране – если не непосредственно из кабинетов, то уж точно определяя умственный климат и назначая тренды.
Это тем более верно, что людям с либеральными взглядами противостоят исключительно неполноценные, неразвитые, тупые и малограмотные граждане. Возьмите, например, националистов: это же одни сплошные маргиналы, ущербные, закомплексованные, неспособные связать пары слов, нелепые и смешные…
Потому появление одного Крылова разрушает эту стройную картину, обнуляя либеральные претензии на властвование. Яркий, красноречивый, эрудированный, беспросветно умный, вдохновенный, верящий в то, о чём говорит, упорный, отважный, целеустремлённый, саркастичный, с мгновенной реакцией, опасный в полемике.
Совсем не похож на старательно рисуемый образ косноязычного ничтожества из лагеря националистов с одной извилиной в башке и капустой в бороде. Более того, Крылов не просто выбивается из навязываемой ему и его единомышленникам резервации, но и бьёт противника на его же поле.
Либералы любят подчёркивать, что некогда многие их них штудировали в университете классическую филологию, что окончательно возвышает их над простонародьем, превращая образовательное преимущество в антропологический разрыв.
Но Крылов, способный цитировать Аристотеля на греческом, который не просто повторяет обязательные короткие фразы, но, погружаясь в стихию языка, воспроизводит сам образ мысли Стагирита, с лёгкостью затмевает всех этих начётчиков с их остатками глагольных парадигм.
Потому нетрудно представить, что стало бы и с ним самим, и с российским политическим пространством, если бы Константина Анатольевича стали пускать в эфиры федеральных каналов на четверть или даже вполовину меньше, чем пускают любимых останкинских ковёрных вроде Гозмана или Амнуэля.
Первой реакцией аудитории, которую предупреждают, что Крылов – националист, а националист сегодня в России – это хуже, чем коммунист в послевоенной Америке, стало бы, разумеется, отторжение («Зачем таких в телевизор приглашать?») и ухмылка («Сейчас такую ересь понесёт, только держись!»).
Но Константин Анатольевич выступает раз, другой, третий. Его точное и язвительное оппонирование действующей власти продолжается из программы в программу: вместо того, чтобы орать «Вырезать всех инородцев» и прочую 282-ю, Крылов последовательно объясняет зрителям, почему это и это, и вот это, и вот то распоряжение Администрации затрагивает их интересы, наносит им прямой ущерб, угрожает их будущему и будущему их детей.
И, скорее рано, чем поздно, к нему начали бы прислушиваться, доверять, заимствовать его аргументы, чтобы потом повторить их в частых беседах с близкими. Это стало бы прологом к популярности, к превращению его в антикремлёвского политика федерального уровня, который, в отличие от прочих, не был бы клоуном, но стоял на прорусских, национальных позициях.
В том, что такая перспектива вполне вероятна, можно убедиться, проделав простой мысленный эксперимент, поместив Крылова в эфир федеральных каналов сейчас – во время эпидемии. Спокойный, аргументированный, опирающийся на широкую базу разбор наступления правительств всего мира на гражданские свободы с демонстрацией того, насколько резво это происходит в России, нашёл бы самый широкий отклик у публики, вымотанной длительной самоизоляцией.
Разумеется, ничего подобного нельзя было допустить. В стране может быть только Единственный политик, остальные акторы – это подставные. Сильных соперников плодят только слабые правители. Сильные правители душат их в колыбели.
У российского гражданина не может быть выбора «Путин или Крылов», но только «Путин или Гозман». Константин Анатольевич просто не вписался в схему.